Дорога в никуда

Спасибо за продолжение! Нда, с такими родственниками стоя вообще мало что выдержишь...

Вернувшись в свой офис, Мейсон отпустил Лизу и погрузился в тяжелые раздумья. На душе было горько: одно дело — подозревать, и совсем другое — получить подтверждение своим подозрениям. А подтверждение ли? Отвергнутая женщина, чувствуя себя униженной, способна на любой безумный поступок… Могла ли мать оговорить отца? Разум, привыкший опираться на логику, твердил, что исключать такую возможность он не имеет права, но логика разбивалась об отчаянное желание сохранить в себе ту мать, которую он придумал когда-то, будучи еще ребенком, ибо, только сохранив этот образ, он мог сохранить себя самого.
За окнами бушевала гроза: ветвистые молнии то и дело разрезали темное небо, яростно гремел гром, город тонул в потоках ливня. Промозглый мрак как нельзя более гармонировал с сумраком в душе.
Надо выслушать и версию отца… Думается, она окажется не менее шокирующей…
Мейсон поднялся из-за стола, подошел к встроенному в один из шкафов мини-бару, налил виски на два пальца, добавил несколько кубиков льда.
— За вас, дорогие мама и папа…
Виски опалило горло, заставив поморщиться.
Мейсон бросил взгляд на часы на запястье, прикидывая, стоит ли ехать в особняк сейчас. Отец мог быть все еще в офисе, а задерживаться в его доме дольше необходимого совершенно не хотелось.
В приемной послышались шаги. Дверь кабинета распахнулась. Мейсон обернулся. На пороге стоял СиСи Кепвелл. С его плаща стекала вода. У него был вид человека, у которого земля уходит из-под ног.
— Надо поговорить, Мейсон.
СиСи скинул мокрый плащ, швырнул его на диван и рухнул в кресло для посетителей.
Мейсон наполнил виски еще один стакан и вернулся за письменный стол, по пути вручив напиток отцу. Тот выпил виски, как воду.
— Сынок, я сказал тебе, что мне не нужна твоя помощь, — сдавленно произнес он. — Я был не прав… Я лгал тебе, лгал самому себе… Сейчас только ты можешь мне помочь.
— Что произошло с Хэлом Кларком? — без предисловий спросил Мейсон.
Прошла долгая томительная минута, прежде чем СиСи снова заговорил, глядя куда-то поверх его плеча.
— В тот вечер я узнал о романе твоей матери с Кларком, — он сцепил пальцы в замок. — Мы с Памелой поссорились. Я был на взводе… Когда я заметил, что Памела исчезла с вечеринки, я понял, что у нее свидание… Я нашел их в эллинге. Я не слышал, о чем они говорят. Я не стал ни в чем разбираться. Я ударил его… Завязалась драка. Он сумел прижать меня к стене, я изо всех сил его оттолкнул. Он упал, ударился головой о выступ… Он не дышал… Я не смог нащупать пульс… Он… он был мертв…
— Что было дальше?
— Мы с Памелой накрыли его старым парусом. А поздно ночью вернулись в эллинг… и избавились от тела…
— Почему ты это скрыл? Нужно было настаивать, что это несчастный случай. Никто бы не доказал, что это не так.
СиСи вскочил с кресла и принялся нервно мерить шагами кабинет.
— Сейчас-то я это понимаю, но тогда… Мы с Памелой очень испугались… Мы были молоды… Нас это потрясло… Мой мозг был парализован. Ты пойми, после моего удара человек упал и скончался… Этого никто не ожидал. А что было бы, если бы я заявил? Все оказалось бы на страницах газет. Роман Памелы с Кларком стал бы сенсацией, а наша жизнь превратилась бы в кошмар. Я был невиновен, но мне бы никто не поверил. Вся семья была бы вовлечена в скандал… Я не мог этого допустить… Не мог…
— Да, ты защищал свой дом любой ценой, — с сарказмом заметил Мейсон.
— Наша семья имеет вес в этом городе! — прекратив метания, СиСи резко развернулся и гневно сверкнул на него глазами. — И подобный случай мог разом уничтожить наше положение.
— Твоя армия адвокатов без особого труда замяла бы любой скандал.
— Я поддался панике… — СиСи судорожно рванул узел галстука, дрогнувшими пальцами расстегнул ворот рубашки и потер шею. — А потом уже было поздно. Уже нельзя было ничего изменить.
Мейсон допил свой виски одним глотком.
— Что тебе нужно от меня, папа?
В три быстрых шага СиСи оказался у стола, оперся ладонями о полированную столешницу и наклонился к Мейсону.
— Памела хочет свалить всю вину на меня. Она сообщила Тиммонсу, что я появился в эллинге с намерением убить Хэла Кларка. Это неправда. Все вышло случайно. Это был несчастный случай. А Тиммонс теперь шантажирует меня! Он требует четыре миллиона долларов, иначе даст делу ход. Я хочу, чтобы ты отправился к матери, образумил ее и заставил сказать правду.
— А как мне отличить правду от лжи? — негромко спросил Мейсон.
СиСи еще сильнее навалился на стол.
— Господи, неужели ты думаешь, что я могу хладнокровно убить? — с искренним недоумением выдохнул он.
Несколько мгновений они молча сверлили друг друга тяжелыми взглядами. Первым не выдержал СиСи и на секунду отвел глаза в сторону.
— Я сказал тебе правду, — тихо выговорил он.
— То же самое твердит мама.
— Она лжет! Она мстит за наш разрыв! Она хочет уничтожить меня!
— Ты говоришь о моей матери! — вскочил со своего места Мейсон.
— Я твой отец! — СиСи рывком выпрямился. Его лицо потемнело от гнева. — И у меня не было намерения убить Кларка! Это был несчастный случай!
Их взгляды снова скрестились. СиСи искал в глазах Мейсона слепую веру в него, а Мейсон пытался определить, насколько правдивы отцовские слова. В звенящей тишине было слышно только их дыхание.
— Ты не веришь? — с затаенной надеждой на ошибку наконец спросил СиСи.
— Я не знаю, кому из вас верить… Но я не позволю вам растоптать друг друга…
СиСи презрительно дернул плечом, отвернулся, шагнул к дивану, схватил плащ и покинул офис, оглушительно хлопнув дверью.
Мейсон обессиленно упал в кресло. Грязный груз чужих грехов придавил его к кожаной спинке. В голове снова, точно заевшая пластинка, зазвучал голос сестры, которая повторяла как заклинание: «Папа не лгал! Папа не способен на убийство!» — всякий раз, когда речь заходила о деле Хэла Кларка. У него не было той безоговорочной веры в отца, что была у Иден, но и в словах матери он интуитивно чувствовал ложь.
— И кому же из вас мне верить? — повторил он в пустоту кабинета.
Где-то внутри нарастало тошнотворное чувство, что родители намерены уничтожить друг друга его руками. Орудие мести — вот кто он для них. Не сын. Инструмент.
Как занимательно складывается этот пазл жизни…
Мейсон машинально провел указательным пальцем по краю пустого стакана. Неприятный скрип резанул по ушам.
Надо обезвредить Тиммонса… А после… Продолжим складывать пазлы…
Мейсон тяжело выдохнул и нажал на незаметную кнопку под столешницей. Дверца одной из тумб стола бесшумно открылась. За дверцей прятался небольшой сейф. Мейсон привычно набрал код и достал папку. Самую обычную, невзрачную канцелярскую папку. Очень дорогую по своему содержанию папку.
Проверив документы, он удовлетворенно хмыкнул:
— Что ж, мистер окружной прокурор, теперь я буду диктовать условия…

Сообщение отредактировал Cap: Воскресенье, 16 августа 2026, 20:14:46

— Опять ты! — закатил глаза Тиммонс. — Мой рабочий день окончен.
Он демонстративно захлопнул сборник судебных решений и поднялся на ноги.
— Придется задержаться, — проигнорировал его недовольство Мейсон.
Сухо щелкнули замки кейса, и на стол перед прокурором легла безликая канцелярская папка.
— Это что? — покосился на папку Кейт.
— Взгляни и узнаешь.
Тиммонс нехотя опустился обратно в кресло, раскрыл папку и уткнулся в бумаги. Мейсон бесстрастно наблюдал, как по мере прочтения вытягивается лицо окружного прокурора.
— Продолжишь шантажировать моего отца, и я заявлю о том, что ты фальсифицировал дела, чтобы добиться приговора.
Кейт скрипнул зубами, но быстро овладел собой.
— Все они… — кивок на бумаги, — были виновны. Этот… — Тиммонс выдернул из досье лист с прикрепленной к нему фотографией и продемонстрировал Мейсону, — несколько лет насиловал собственную дочь.
Швырнув лист на стол, он пролистал несколько страниц, выхватил еще один лист со снимком и также сунул его под нос собеседнику:
— А этот отравил жену ради получения страховки.
Захлопнув папку, Кейт с отвращением оттолкнул ее от себя и откинулся на спинку кресла.
— Я служу обществу. Избавляю наш округ от таких вот выродков. Приходится закрывать бреши, которые ушлые адвокатишки вроде тебя используют, чтобы они продолжали разгуливать по улицам.
— Да, воображения тебе не занимать, — усмехнулся Мейсон. — Только генеральная прокуратура придерживается иного мнения на этот счет. Сокрытие улик, подделка показаний — этого более чем достаточно, чтобы как минимум распрощаться с должностью и лицензией.
— Ты блефуешь, — издевательски прищурился Кейт. — Ты не станешь ни о чем заявлять.
— Это почему же? — ровно поинтересовался Мейсон.
— Хотя бы потому, что прекрасно знаешь, как в нашем штате относятся к крысам^[1]. Ты попрощаешься со своей репутацией юриста. Все уважающие себя клиенты разбегутся от тебя, как от чумы, а адвокатская братия сделает вид, что тебя не существует. С таким пятном в биографии тебе останется только составлять завещания для рыбаков в буше^[2] на Аляске.
— Я готов заплатить по счетам. А ты готов рискнуть своим креслом? В этом году выборы. Хаскинс готовится шагнуть на ступеньку выше. И как, по-твоему, он поступит с прокурором, действующим вне рамок юридической этики?
Тиммонс заиграл желваками. Несмотря на то что уведомление о неэтичном поведении в юридическом сообществе «Золотого штата»^[3]расценивалось как проявление нелояльности и считалось профессиональным самоубийством, все же находились идеалисты, готовые бодаться с дубом. Ему приписывали разные прегрешения: от сексуальных посягательств до растрат общественных денег. До сих пор удавалось успешно противодействовать всем попыткам разобраться с обвинениями. Доносы дорого обошлись авторам — их вышвырнули из офисов с волчьим билетом.
Кто-то покинул штат, а кто-то теперь занимается делом, далеким от юриспруденции, — как Джек Грейсон, переквалифицировавшийся из общественного защитника в автослесаря семейной мастерской. Лишь Джулия Уэйнрайт благодаря влиянию Локриджей сумела удержаться на своем месте… А теперь замгенерального сделал ее своим соглядатаем. Похоже, расследование уже началось… Мейсон Кепвелл идеалистом не был. Он — прожженный реалист, часто ходящий по грани закона. И он ляжет на амбразуру ради семьи. Семьи, которая снисходила до него исключительно тогда, когда ее припирали к стенке. Что за идиотская готовность защищать людей, которым, по большому счету, было наплевать на него? Хорошо же СиСи его выдрессировал!
Эта чертова папка, в которой доказательств с головой хватит, чтобы стереть его в порошок, неизбежно окажется в руках Хаскинса. А следом Мейсон выкинет в мусорную корзину свою лицензию — он сделает это без колебаний, так же как когда-то оставил кресло окружного прокурора из-за того, что позволял Келли скрываться от правосудия. Впрочем, чему тут удивляться? Хоть они с отцом постоянно на ножах, СиСи сынка не оставит — пристроит на теплое местечко.
Кейт нервно потер свое запястье, не сводя с Мейсона полного злости взгляда. Тот отвечал ему холодной полуулыбкой.
— Какая у меня гарантия, что оригиналы не попадут в генеральную прокуратуру?
— Мое честное слово.
— Так себе гарантия.
— Какая есть.
Кейт растянул губы в ехидной улыбке.
— Один из твоих родителей убил Хэла Кларка. Мне все равно, кто это сделал. Я привлеку к ответственности твоего отца. Или мать. И тебе придется из кожи вон вылезти, чтобы я согласился на непредумышленное.
— Будут доказательства — увидимся в суде.
Мейсон развернулся и направился к выходу из кабинета. Ни триумфа, ни облегчения он не испытывал.
— Да, забыл сказать, — небрежно бросил ему в спину Кейт. — Передай мамаше мои сожаления. Половина суммы, которую я требовал с СиСи, предназначалась ей.
Мейсон молча хлопнул дверью.

^[1]В отличие от других штатов, Калифорния не обязывает юристов сообщать о неправомерных действиях своих коллег в Коллегию адвокатов штата — орган, регулирующий юридическую деятельность, — какими бы вопиющими и опасными они ни были. Законопроекты об обязательном информировании неоднократно рассматривались, но были отклонены. Юридическое сообщество Калифорнии, крупнейшее в стране, сопротивляется введению данного требования с 1980-х годов, когда другие штаты начали принимать версии этого типового правила, разработанного Американской ассоциацией юристов. Некоторые юристы считают, что это будет сложно совместить с обширными обязательствами штата по соблюдению конфиденциальности, в то время как другие выражают общее презрение к тем, кто доносит на коллег, независимо от того, насколько они скомпрометированы. Многие калифорнийские юристы называют это требование «правилом стукача» или «правилом крысы». Ярким примером может служить скандал с Томом Джирарди. Один из самых известных адвокатов штата многие годы присваивал деньги клиентов и избегал каких-либо дисциплинарных взысканий вплоть до банкротства своей фирмы. Доказательства его махинаций появились в 1990-х, но, тем не менее его лицензия оставалась в силе до 2022 года. В 2024-м Джирарди признали виновным в хищении, в 2025-м — приговорили к 87 месяцам (7,25 годам) тюремного заключения. Добились осуждения Джирарди юристы Иллинойса.
^[2]Буш — труднодоступные районы Аляски, не связанные с цивилизацией автомобильными и железнодорожными магистралями.
^[3]«Золотой штат» — официальное прозвище штата Калифорния.

Сообщение отредактировал Cap: Суббота, 26 сентября 2026, 18:18:07

Дождь закончился.
Мейсон стоял на ступеньках окружной прокуратуры, жадно вдыхая свежий воздух с нотками эвкалипта и морской соли. Вечерняя прохлада окутала его, успокаивая взбудораженные нервы. Удушливый дух прокурорского кабинета — смесь приторного парфюма, дешевого кофе, амбиций, лжи и корысти — медленно отступал.
Город продолжал жить своей жизнью: где-то смеялись, где-то играла музыка, кто-то торопился домой, кто-то заходил в бар. Смеркалось, и фонари уже горели. Их свет отражался в лужах желтыми пятнами.
Мейсон спустился к машине, сел за руль и некоторое время не трогался с места, глядя куда-то вдаль сквозь лобовое стекло. Он обдумывал предстоящий разговор с матерью — разговор, после которого потеряет ее навсегда.
В конце концов он повернул ключ зажигания. Мотор привычно зарычал. Кадиллак выехал на дорогу…

В гостиной ничего не изменилось за те несколько часов, что он отсутствовал. Все так же жарко горел камин, не давая настоящего тепла, на столике с напитками янтарем поблескивал графин с шерри, а в каждом движении матери по-прежнему сквозила нервозность.
— Что произошло с Хэлом Кларком на самом деле, мама?
Памела вздрогнула. Ее взгляд метнулся от лица сына к огню камина.
— Мейсон, я уже все рассказала…
— Ты рассказала мне свою версию. Ту, которую придумала, чтобы защитить себя. Я прошу — в последний раз — расскажи мне правду. Всю.
Памела медленно опустилась в кресло, словно ноги перестали держать ее. Она сцепила пальцы в замок так, что побелели костяшки, и невидящим взглядом смотрела на узор ковра под ногами.
— В тот вечер у нас собрались гости. Отмечали удачную сделку СиСи. Мы с твоим отцом были в ссоре… Ему стало известно обо мне и Хэле… Посреди вечеринки горничная передала мне записку. От Хэла. Он ждал меня в эллинге. Я не назначала ему встречу, но он все равно пришел. Я пошла в эллинг. Я действительно сказала ему, что между нами все кончено… Эти отношения стали тяготить меня. Я просила его уйти… Ворвался СиСи. Видимо, он следил за мной. Он набросился на Хэла. Завязалась драка. В какой-то момент Хэл сумел прижать СиСи к стене. СиСи изо всех сил оттолкнул его от себя. Хэл упал, ударился головой… Он не поднимался… СиСи кинулся к нему, попытался нащупать пульс. Пульса не было… Хэл не дышал… Мы запаниковали. Мы накрыли его парусом. СиСи сказал, что нужно уходить… Вернуться к гостям… Чтобы никто ничего не заподозрил… И мы ушли. Убежали… Нашего отсутствия не заметили. Всем было не до нас… Музыка, танцы, смех… Я думала, что сойду с ума… А СиСи держался. Мы… мы старались не встречаться взглядами… И вдруг я подумала: «А может, Хэл жив? Может, он просто без сознания?» Это ведь только в детективах люди умирают сразу…
Памела замолчала. Стиснутые пальцы на миг разжались. Она подняла взгляд на Мейсона и тихо попросила:
— Налей мне шерри, пожалуйста.
Мейсон отошел к столику. Плеснул шерри в широкий стакан. Вернулся и протянул его матери. Памела сделала небольшой глоток.
Мейсон сел на диван напротив нее.
— Я вернулась в эллинг, — продолжила Памела. — Было сумеречно. Я не стала включать свет. Он лежал там же, где упал. Я подошла. Увидела на полу револьвер…
— Револьвер? — быстро переспросил Мейсон. — Что за револьвер?
— Револьвер Хэла. Однажды его хотели ограбить на улице. С тех пор он стал носить с собой оружие. Говорил, что так чувствует себя в безопасности… Наверное, он выпал во время драки…
Памела судорожно вздохнула, пальцы крепче стиснули полупустой стакан.
— Я хотела поднять револьвер, не знаю зачем… Потянулась к нему, взяла. И тут Хэл схватил меня за руку. Он… он очнулся… и… схватил меня за руку, Мейсон! — В ее голосе зазвучали истерические нотки. — Это было так неожиданно… Хватка на моем запястье в полутьме… Неживая хватка… И какой‑то звук, хрип… Меня охватил ужас… Я хотела закричать, но почему-то не смогла… Стала вырывать руку. Он удерживал меня… Мне удалось отскочить… Я не могла нормально думать… Я выстрелила… Я…
— … убила Хэла Кларка, — безжизненным тоном закончил за нее Мейсон.
— Да. Но я не хотела… Не хотела…
Памела заплакала. Но теперь в ее слезах не было наигранности.
Мейсон не стал ее утешать. Любые слова были бы сейчас пустым сотрясением воздуха — да и не было на них ни желания, ни сил.
Он встал, прошел к столику с напитками и налил себе виски. Выпил, не почувствовав вкуса. Потом сел на ковер, чуть поодаль от матери, опершись спиной о диван.
Он дал ей выплакаться. Это было единственное, что он готов был дать ей сейчас.
Понемногу плач затих. Памела допила виски, но не решилась встать, чтобы налить себе еще порцию. Или взять со столика салфетку, чтобы стереть темные потеки туши. Неестественно выпрямившись, она сидела в кресле, вцепившись в пустой стакан, как в последнюю опору.
— Ты оговорила отца, — прервал гнетущее молчание Мейсон.
Памела вздрогнула, будто от пощечины.
— СиСи унизил меня… Он выгнал меня из дома… Я была в ярости… Мне было больно.
— Ты заставила отца тридцать лет жить с мыслью, что он убил Хэла Кларка. Боже мой, мама… Ты знала, что это неправда. Знала — и молчала. А потом еще и продала эту ложь Тиммонсу. Как ты могла?
— Мне было очень больно, Мейсон. Я хотела, чтобы ему было так же больно.
Мейсон медленно провел ладонью по ворсу ковра — просто чтобы чем-то занять руку, удержать себя от резкого жеста.
— Я знаю, каково это, — глухо произнес он, — жить с мыслью, что ты убил человека… Я ведь тоже убил, мама… Тогда… в Индио…
Стакан выпал из рук Памелы.
— Ты о тех, кого наняла Елена? — надтреснуто спросила она.
— Славные были парни, — тускло усмехнулся Мейсон, чувствуя, как слова царапают горло. — Общение с ними вышло… незабываемым… Индеец любил метать нож, а его приятель ловко управлялся с электрошокером… Елена хотела заполучить все. Все, чем я владею. Деньги. Акции. Недвижимость. Они очень старались…
Мейсон поморщился. Под лопаткой заныл шрам — напоминание о тех днях, когда каждый вдох давался через силу.
— Господи, — простонала Памела.
— Я держался сколько мог… А потом подписал… Они привязали меня к балке, прицепили бомбу к ногам и ушли праздновать свою победу. Все, что мне оставалось — ожидать финала и сожалеть о том, что не увижу лица режиссера этого шоу в тот момент, когда она узнает, что подпись недействительна из-за пары незаметных штрихов. Мне повезло — Джеффри с Келли подоспели вовремя.
Пока я приходил в себя в больнице, во мне крепла одна мысль: я не успокоюсь, пока не поквитаюсь с этими ублюдками. Я был зол… Очень зол, мама… Как только мне стало немного легче, я сбежал и нашел одного из них — Индейца. Он развлекался в задней комнате бара с проститутками. Мой взгляд зацепился за кнут на стене. Я сдернул его и набросился на Индейца. Дальше все было как в тумане: кнут, кулаки… Он почти не сопротивлялся… В какой‑то момент я сгреб его за грудки и швырнул об стену… И потерял сознание… Очнулся уже в больнице. У постели сидела Келли. Она сказала, что Индеец мертв — он налетел на электрический щит… Его убило током… Но это мой бросок послал его на этот щит, мама… Мой…
Памела сидела, не шевелясь. Лицо — белое, как мел.
— Тогда, в больнице, я ни о чем не сожалел, — ровно продолжал Мейсон. — Ублюдок получил по заслугам. И жалеть мне нечего. Полиция Риверсайда^[1] сочла смерть Индейца трагической случайностью. Дело возбуждать не стали. Я вернулся домой. Думал, что забудется. Не забылось.
Знаешь, что мне снилось в моих кошмарах? Не то, как нож вонзается в спину. Не то, как от их ударов трещат ребра. Не тиканье бомбы… А тот бар и та драка. Мои руки, вцепившиеся в его куртку… Тот бросок. То, как Индеец влетает в щит, которого я даже не видел…
Я не имел права устраивать самосуд. Есть полиция. Есть суд. Это их работа. И трагическая случайность меня не оправдывает. Я ничем не лучше своего мучителя. По закону я не виновен, а по сути — виноват. И мне с этим жить…
Мейсон замолчал. В камине сухо щелкнуло — полено, прогоревшее до середины, треснуло пополам.
— Я знаю, что чувствовал отец, — снова заговорил Мейсон. — Все эти тридцать лет. Каждый день. Каждую ночь. Жить с мыслью, что ты отнял жизнь, — и не иметь возможности даже поговорить об этом. Ни с кем. Это медленно убивает… Я прожил так несколько месяцев — этого оказалось достаточно, чтобы едва не потерять себя. Вновь и вновь прокручивая в голове тот день, я видел себя со стороны: человека, чья холодная злость, требовавшая справедливости, превратилась в слепую ярость, жаждавшую выхода. Как же быстро во мне проросло это чужое, темное, первобытное… Я стал противен сам себе. Пытался залить это отвращение виски, но оно не проходило. Я бы сошел с ума, если бы не Мэри. Она не дала мне раствориться в этой тьме. Она знала, кто я на самом деле, и не позволила мне забыть об этом. А отец прожил с этим тридцать лет. Тридцать лет, мама. Он виноват. Виноват в том, что ударил Кларка. Виноват в том, что скрыл тело. Виноват в том, что не заявил в полицию. Но убийство... Взваливать на него свою вину... Это бесчеловечно, мама.
Памела хотела что-то сказать, но, не найдя слов, сгорбилась в кресле, обхватив себя руками.
Мейсон осторожно поднялся с пола. Мышцы затекли, будто он просидел здесь не часы, а дни. «Не мешало бы пройтись пешком», — мелькнула мысль, но он отмел ее. Разговор с матерью выжал его досуха, и простая прогулка казалась сейчас непосильной.
Он забрал с дивана плащ и, не прощаясь, вышел за дверь.
Памела так и осталась сидеть в кресле. Тишина, повисшая после хлопка двери, легла на комнату плотным покрывалом. Она не шевелилась, только изредка вздрагивали плечи, и тогда она еще крепче сжимала себя руками, словно боялась рассыпаться на части.

^[1] Риверсайд — округ штата Калифорния. Индио — город в долине Коачелла, в пустыне Колорадо, в округе Риверсайд.

Сообщение отредактировал Cap: Среда, 23 сентября 2026, 20:24:46

Бедный Мейсон, дал же бог родителей... Очень интересно, куда выведет эта история. Спасибо и жду продолжения!

Спасибо за внимание к фику, Катя! Это, пожалуй, самая тяжелая для меня глава из всех ранее написанных.

Мейсон отъехал от дома матери на пару кварталов, когда мимо на всей скорости промчался темно-синий линкольн, казавшийся черным в сгустившихся сумерках. Сердце тревожно екнуло. Мейсон узнал машину отца.
Не раздумывая, мучимый недобрым предчувствием, он резко крутанул руль, развернулся и поехал следом.
Показался особняк. У входа застыл отцовский линкольн.
Мейсон бросил кадиллак на обочине и рванул к дому. Он едва не задел распахнутую водительскую дверцу линкольна, когда вылетел на подъездную дорожку. Парадная дверь была настежь. Из гостиной доносились громкие голоса: истеричный женский и гневный мужской.
— Прошу тебя, СиСи, прости меня… Прости… Я совершила ужасный проступок…
— Мерзкая тварь! Ты разрушила мою жизнь!
— Ты жестоко унизил меня, разве не понимаешь? Я бы не стала любовницей Хэла, если бы ты не связался с Софией. Я любила тебя и сейчас люблю…
Мейсон вбежал в гостиную.
Памела полулежала на диване, выставив перед собой руки, как щит. СиСи, разъяренный, нависал над ней, не давая ни шанса отодвинуться.
— Ты меня любишь?! — Он встряхнул ее за плечи. Голова Памелы беспомощно мотнулась. — И поэтому свалила все на меня?!
— Прости меня… Ради бога, прости…
— Я убью тебя! — руки СиСи сомкнулись на шее бывшей жены.
Памела захрипела, попыталась оттолкнуть его.
— Стой! — крикнул Мейсон. — Не надо! Это не выход!
— Уйди отсюда, Мейсон! — прорычал СиСи.
— Я и так долго был в стороне, папа. Убив ее, ты тем самым покончишь с собой.
СиСи замер. Его руки все еще сдавливали горло Памелы, но хватка ослабла. Он поднял взгляд на Мейсона — и в этом взгляде вдруг проступило осознание: одно движение — и он ничто. Ярость погасла. Пальцы разжались. СиСи отшатнулся назад. Его ноги наткнулись на массивное кресло, стоявшее позади, и он тяжело осел в него.
Памела судорожно втянула воздух, закашлялась, неловко повернувшись на бок. Мейсон шагнул к матери и помог ей сесть. Ее била крупная дрожь. На шее стремительно проступали пунцовые отметины, но лицо постепенно возвращалось к нормальному цвету.
Убедившись, что мать вне опасности и вмешательство врача не требуется, а отец все так же обессиленно сидит в кресле, не способный на новый бросок, Мейсон отошел к столику с напитками. Наполнив широкие стаканы, вернулся и молча протянул воду — Памеле, виски — СиСи. Оба приняли их. Одновременно сделали по глотку. Зубы синхронно клацнули о край стекла.
— Пойдем, я отвезу тебя домой, — сказал Мейсон отцу, и в этих словах не было места возражениям.
СиСи кивнул, поставил недопитый виски на пол, с усилием поднялся и побрел к выходу. Мейсон двинулся за ним, но на пороге обернулся: Памела сидела неподвижно, обхватив голову ладонями.
Теперь она сама по себе.
Мейсон выдохнул сквозь зубы и последовал за отцом.

Оказавшись на улице, СиСи жадно вдохнул отрезвляющий ночной воздух. Мейсон открыл дверцу линкольна, и Кепвелл-старший опустился на пассажирское сиденье. Щелчок ремня безопасности прозвучал сухо, как выстрел. СиСи откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза.
Мейсон занял место водителя. Мотор ровно загудел, фары выхватили из темноты подъездную дорожку и машина тронулась.
Мысль о брошенном на обочине кадиллаке Мейсон отложил на потом.
Они ехали молча. Город скользил мимо огнями, витринами, редкими машинами, но для них двоих эта ночь сузилась до узкого коридора света от фар.
Мейсон вел спокойно, но сжимал руль чуть крепче, чем нужно. Краем глаза он следил за отцом. СиСи время от времени вздрагивал — то ли от холодного ветра, врывающегося сквозь приоткрытое окно, то ли от горького осознания того, насколько близок он был к краю пропасти.
— Прости, папа, — нарушил молчание Мейсон. — Мне жаль, что я тебе не поверил.
СиСи лишь едва заметно дернул уголком рта.
Мейсон выждал долгую паузу и заговорил вновь:
— Как ты узнал?
— Джулия и Круз выяснили, что в эллинге был еще и мальчик, — ответил СиСи не открывая глаз. — Племянник Кларка, Скотт. Он все видел… И сегодня под гипнозом вспомнил это…
— Так вот кто этот Бумер…
— Ты знал о нем?
— Только то, что он был с Кларком в машине.
Линкольн притормозил перед коваными воротами особняка Кепвеллов. Ворота автоматически открылись. Мейсон въехал во двор и остановился у парадного входа.
СиСи выбрался из салона и, не прощаясь, направился в дом.
Мейсон проводил его взглядом, потянулся к бардачку, достал оттуда радиотелефон и вызвал себе такси.

Сообщение отредактировал Cap: Суббота, 26 сентября 2026, 17:11:14

Мейсон не поехал домой. Он поехал в «Orient Express». Не к Мэри — она была на дежурстве.
Он хотел ей позвонить перед тем, как вызывать такси. Почти набрал ее номер. Представил, как она выйдет в погрузившийся в дремоту коридор, прижмет трубку к уху и тепло спросит: «Как ты? Расскажи». И ему станет легче…
Но он не позвонил.
Она на смене. Каждая минута расписана. Есть пациент, у которого упал уровень сахара. Есть капельница, которую нужно поставить. Есть кто-то, кому просто нужны теплые слова, чтобы уснуть…
Там она нужнее…
Мейсон сел за столик в дальнем углу, ослабил узел галстука, расстегнул ворот рубашки.
— Двойной бурбон. Без содовой, — потребовал у незамедлительно появившегося официанта.
Он пил, не ощущая ни мягкой сладости, ни ароматов ванили и дуба — он был слишком разбит, чтобы ощущать что-либо.
За столиком у окна негромко смеялась пара. Из колонок лился тихий джаз. Мир продолжал жить, и ему не было никакого дела до того, что произошло в этот ставший бесконечным день…
Мейсон допил бурбон. Жестом подозвал официанта.
— Еще. И побыстрее.
Бурбон подействовал: мышцы начали расслабляться, эмоции терять резкость, мысли — сбавлять бег.
Второй бурбон…
Он не был пьян. Он был на пути к этому и не собирался останавливаться.
Третий…
Его взгляд упал на соломинки для коктейля в высоком бокале.
Мейсон вытянул одну соломинку и задумчиво покрутил ее в пальцах. Два опустевших стакана стояли перед ним. Две чаши весов…
— Это, папа, — за то, что ты на меня не наплевал… Это была бы катастрофа… — Он кинул соломинку в левый стакан. — Ты послал меня в Гарвард… — Достал еще пару соломинок, бросил их туда же. — За это тебе еще две.
Мейсон прищурился, оценивая свою работу, продолжил:
— Мама, ты мне открыла Шекспира… Король Лир неожиданно стал актуален, — он невесело хмыкнул. — За это тебе три… — В правом стакане появились три соломинки. — Нет, четыре соломинки, — он добавил в правый стакан еще одну соломинку.
— Так, посмотрим, кто победил…
Мейсон пошевелил губами, пересчитывая. Слева — три. Справа — четыре. Нехорошо. Он забрал одну соломинку из левого, бросил в правый. Нет, так нечестно. Вернул. Переложил. Потом снова переложил.
— Черт, — он уронил руки на стол. — У них поровну.
Три и три. Ничья.
Оба любили — каждый на свой лад. Оба лгали. Оба использовали.
Как странно устроена жизнь: можно быть взрослым, умным, расчетливым, уметь просчитывать ходы на десять шагов вперед — и все равно оставаться тем самым пятилетним мальчиком, который изо всех сил старается быть «хорошим», чтобы мама вернулась, а папа наконец-то его заметил.
Сколько же времени потрачено попросту!
Полжизни он стремился заслужить одобрение отца, делая то, что претило его натуре, но отнюдь не по слабости — он отчаянно хотел услышать от СиСи вместо холодного «Ты обязан оправдать ожидания семьи» заветное «Я горжусь тобой». Позволяя отцу выбирать за него «правильный» спорт, «правильную» профессию, «правильные» занятия, Мейсон всякий раз чувствовал, как в душе что-то тихо ломалось: он предавал того настоящего себя, который мечтал о чем-то своем, пусть поначалу и не понимал, о чем именно.Но он не мог отказаться от желания заслужить признательность отца — оно было единственной нитью, связывающей его с родителем. Единственным человеком в его мире, который хоть как-то, пусть плохо, пусть слепо, пусть не понимая, но оставался рядом. И зияющая пустота там, где должна была быть мать, только делала эту зависимость сильнее.
И все же за один выбор он был благодарен СиСи: юриспруденция дала ему ту самую возможность, которой у него никогда не было: дышать полной грудью.
В зале суда нет фамилий, есть только факты. Нет прошлого, есть только прецеденты. Юриспруденция требует не послушания, а абсолютной интеллектуальной честности перед лицом хаоса. В зале суда его острый критический ум, способность видеть слабые места в любой броне и любовь к сложным схемам были оценены по достоинству. В зале суда важно лишь одно — безупречность выстроенной защиты или неотвратимость наказания. В зале суда он не был изгоем, в зале суда он был мастером. В мире, полном лицемерия и семейных интриг, закон стал его единственным союзником — холодным, логичным, но всегда справедливым по отношению к тем, кто умеет с ним обращаться. И пусть СиСи выбрал эту дверь, ключ к ней он подобрал сам.
Полжизни он считал мать исключительным человеком. Более любящего и нежного существа не было на Земле. Однажды она исчезла — или, как он считал, ее выгнали. И с того дня СиСи стал не просто холодным отцом, а человеком, который отнял у него мать. Он не помнил подробностей развода — ему было неполных пять. Но он помнил тишину после, помнил, как отец сказал: «Она не вернется», — так, будто речь шла о сломанной вещи, которую нет смысла чинить. Он помнил, как потом ему не давали с ней видеться — или так ему казалось, или так оно и было, — и как каждый его вопрос о матери встречал ледяную стену: «Это не обсуждается».
Именно тогда родилась ненависть к СиСи — не из холодного «ты обязан оправдать ожидания», а из того, что отец забрал у него мать и даже не счел нужным объяснить почему. Не избыток строгости — недостаток человечности.
А дальше все было просто. Мать унижена, мать брошена, мать изгнана — значит, отец чудовище. Все ясно.
Каждая сорванная сделка, каждый удар прямой или из‑за угла, каждое «ты ничего мне не дал» — все это было местью за Памелу. Не за женщину, которая ушла, бросив ребенка, а за тот светлый образ, что он носил в себе. Он не хотел знать, какой она была на самом деле. Не хотел видеть ее слабостей, ее равнодушия, ее лжи. Ему нужна была та, что гладила по голове и читала Шекспира, — и только она имела право быть его матерью. Мстя за этот образ, он будто удерживал ее рядом: «Я помню. Я не забыл. Я все еще твой сын».
Все неправильно.
Мейсон провел ладонью по лицу. Руки дрожали — но не от бурбона.
Два стакана стояли перед ним. Три соломинки в каждом. Поровну. И от этой ничьей хотелось выть.
— Мистер Кепвелл, мы закрываемся, — сказал подошедший официант. — Вам вызвать такси?
Мейсон осмотрелся. Бар был пуст. Пара у окна ушла. Джаз смолк. Свет в зале приглушили.
— Такси? — он с трудом поднялся, придерживаясь за край стола. Мир качнулся, но он устоял. — Нет, не нужно.
Он сел обратно.
— Принеси мне еще выпить. И запри меня здесь.
Официант приоткрыл было рот, чтобы возразить, но только вздохнул и ушел к стойке.
Мейсон потянулся к недопитому бурбону.
— Лучше выпей кофе, — раздался вдруг знакомый голос.
Мейсон поднял голову.
Перед ним стоял Джордж Пепперидж в слегка примятом костюме и с дорожной сумкой на плече.
— О, чудо! Какие создания здесь![1] — воскликнул Мейсон. — Ты же должен быть в Далтоне.
— Я и был в Далтоне, — Джордж скинул сумку на пол и присел за столик. — А сейчас я здесь.
Мейсон помолчал. Потом чуть кивнул — не Джорджу, а себе.
— Мэри позвонила?
Джордж улыбнулся и махнул рукой, подзывая официанта.
— Принесите кофе моему брату. И счет, пожалуйста.
Официант, будто только и ждал команды, метнулся к кассе.
— Ридж, я в порядке, — Мейсон провел пятерней по волосам. — Omnia, ut videtur, recta sunt.[2]
— Ты не в порядке, — сказал Джордж спокойно, без упрека. — Ты сидишь ночью в ресторане и пытаешься свести баланс своей жизни с помощью соломинок для коктейля.
Мейсон хотел было возразить, но возразить было нечего.
Он выпил принесенный официантом кофе — обжигающий, горький, который не лечит, но возвращает ощущение реальности.
Оперся на подставленное плечо, и они покинули ресторан.
Дома Джордж помог Мейсону подняться по лестнице, освободил его от галстука, пиджака и ботинок, а затем уложил в постель.
— Спи, — тихо сказал он, укрывая Мейсона пледом. — Поговорим завтра.
Мейсон хотел что-то сказать — поблагодарить, объяснить, — но язык не слушался. Он только согласно кивнул, проваливаясь в теплую, вязкую темноту, где не было ни стаканов, ни соломинок, ни вины, ни боли.

Ему снился сон.
Судебный зал — пустой, полутемный и оттого зловещий: ни присяжных, ни зрителей, ни секретаря за пишущей машинкой. Он сидит за судейским столом. Мантия, пахнущая пылью и ответственностью, которую он не просил, давит на плечи. В руках — судейский молоток.
По обе стороны от него на свидетельских трибунах застыли Памела и СиСи: слева — мать, справа — отец.
— Продолжайте, свидетель, — его собственный голос звучит чужим.
— Спасибо, Ваша честь, — благодарит Памела. — Нет слов, чтобы описать, какую трагедию я пережила, когда моего ребенка отняли у меня. — Она произносит это с выверенной интонацией человека, который проговаривал эту фразу перед зеркалом сотни раз. — Мой сын был лишен материнской любви и ласки. Он… — она медленно поднимает руку, выдерживая точно рассчитанную паузу для максимального драматического эффекта, и указывает на СиСи. — …украл у меня сына!
Ее голос внезапно обрывается. Она прижимает обе ладони к груди.
— Лучше бы он вырвал сердце из моей груди!
Последняя фраза звучит на октаву выше, срываясь в истерический фальцет. На абсолютно сухих щеках горит лихорадочный румянец. Настоящая актриса, знающая, что на нее смотрят.
Удар молотка по столу. Звук — громкий, короткий, безжалостный.
В его зале нет места театру.
— К порядку! Свидетель, воздержитесь от клише.
— Протестую, Ваша честь! — возражает СиСи. Он говорит ровно, четко, как человек, уверенный в своей правоте. — Я не отнимал у нее сына. Она пренебрегала им, думала лишь о себе, а отнюдь не о сыне.
— Я любила его! — с надрывом кричит Памела.
— Только я заботился о нем, — СиСи не повышает тона, и от его спокойствия Памела кажется еще более жалкой, а он — еще более жестким. — Я его вырастил. Я дал ему все, что мог.
— Ничего подобного! — вскрикивает Памела. — Ты эгоист! Негодяй!
Удар молотка. Сильнее, чем первый.
— Соблюдайте порядок! Если подобное повторится, я буду вынужден прервать заседание. Продолжайте.
— Я люблю тебя, Мейсон, — умоляюще говорит Памела. — Ты мне очень нужен сейчас.
— Я сдержан в эмоциях, — СиСи по-прежнему ровен и спокоен, — но я всегда любил тебя. Я многого требовал от тебя лишь потому, что сильно тебя любил. Верь мне.
Он смотрит то на мать, то на отца и видит не их, а два стакана с соломинками для коктейля. Поровну. Ничья. Ничья. Ничья.
Удар молотка.
— Нет, верь мне! — это Памела.
Удар.
— Верь мне! — это СиСи.
Удар.
— Верь мне! — оба.
Удар. Удар. Удар. Молоток в его руке двигается сам, словно метроном отсчитывает такты.
Голоса сливаются, нарастают, становятся неразличимыми — не слова, а тяжелый гул, заполняющий собой весь этот мертвый зал. Гул давит на барабанные перепонки, и кажется, что они вот-вот лопнут. И он больше не может ни думать, ни выбирать, ни выносить приговор — он может только стучать, чтобы хоть на мгновение пробить брешь в этом оглушающем шуме.
Удар.
— К порядку!
Удар.
— К порядку!
Удар.
— К порядку!
— Хватит!!!
Мейсона разбудил собственный крик.
Он резко сел на кровати, хватая ртом воздух, будто утопающий, вынырнувший из глубины. Сердце колотилось, отдаваясь болью в висках. Зала не было. Мантии не было. Молотка не было. Памелы и СиСи не было. Была тихая спальня. Его спальня.
Мейсон медленно опустил ноги на пол и некоторое время сидел, обхватив голову руками.
Он все еще слышал удары: «К порядку! К порядку! К порядку!» — бесконечный, беспощадный ритм, отсчитывающий его собственную беспомощность.
Мейсон прошел в ванную и встал под душ. Он стоял под холодными струями, пока зубы не начали выбивать барабанную дробь, позволяя воде смывать с себя не столько пот и запах бурбона, сколько липкий кошмар. Холод забрался под кожу, прогнал остатки сна, и в голове стало ясно — не пусто, а именно ясно: как в оптике, когда линза встает на место и размытое пятно превращается в цельную картину.
Бритва скользнула по щеке, снимая вместе со щетиной последнюю муть вчерашнего дня. Он вытер лицо жестким полотенцем, надел джинсы и свитер, провел расческой по мокрым волосам и почувствовал себя целым.
Из кухни тянуло крепким кофе и французскими тостами. Он задержался на пороге, с удовольствием вдыхая этот аромат. Это был не просто запах еды. Это было тепло, которое не нужно заслуживать.
Он вошел на кухню.
Не как чужак.
А как тот, кого ждут. Кому рады.


[1] «О, чудо! Какие создания здесь!» — У.Шексир. Буря. Акт 5, сцена 1.
[2]Omnia, ut videtur, recta sunt — по-видимому все в порядке.

Сообщение отредактировал Cap: Вторник, 29 сентября 2026, 17:45:48

Я почти сутки формулировала-формулировала, да не выформулировала. Моего словарного запаса не хватает, чтобы выразить свой восторг от этой главы, поэтому напишу по-простому: мне очень-очень-очень понравилось! Это тот Мейсон, которого я полюбила в сериале: тонкий, чуткий, умный, любящий, и эти качества порой оборачиваются против него и окружающих, когда он начинает заниматься самокопанием и препарированием своих и чужих чувств. Хорошо, что здесь есть кому вытащить его из этой ямы и, что, наверное, важнее - что он готов вылезать из нее, а не закапываться все глубже, отвергая протянутые руки, как порой было в каноне.

Спасибо за отзыв, Катя! Рада, что вам понравилось. Мне эти главы непросто дались.

Сообщение отредактировал Cap: Вторник, 29 сентября 2026, 21:45:52