Туман перед рассветом.

— Держи, Роберт.
Отец протянул ему лимонад со льдом. Сначала предложил виски или кофе, но Роберт-младший отказался. К концу марта в Новом Орлеане уже установилась жаркая и душная погода, поэтому он предпочел прохладительный напиток.
Делая глоток за глотком, Роберт-младший обводил взглядом гостиную на предмет изменений, которые должны были неизбежно последовать из-за отсутствия здесь Флейм Бофорт. Но не наблюдал неестественной стерильной чистоты или чрезмерного запустения. Сразу было видно, в доме по-прежнему живут маленькие дети. Отец не сплавил их заботам материнской родни. Забытые игрушки в углах комнаты, на столе и диване, рисунки разной степени законченности, карандаши, фломастеры, книги, обронённые носки и резинки для волос.
Роберт-старший уселся в кресло напротив сына. Тот расположился на диване, потягивал лимонад и слишком внимательно оглядывался вокруг. Интересно, что он пытается отыскать в окружающей его обстановке? Следы присутствия Иден?
— Как у тебя дела, сынок?
— На днях мой адвокат получил официальное уведомление от Джулии Кепвелл, что Адриана начала процедуру инициации развода.
— Мне очень жаль. Правда.
Сын глянул на него скептически, чуть надменно. Но Роберту совсем не хотелось чувствовать себя виноватым еще и в этом.
В комнате повисла та самая неловкая пауза, когда оба знают, что разговор предстоит непростой, но никто не решается сделать первый шаг.
— Как Флейм? Эйдан и Данни, со стороны, вроде как неплохо справляются.
Роберт-младший допил лимонад и отставил пустой стакан на журнальный столик. Он приехал как раз тогда, когда брат и сестра уходили в школу. Поэтому успел лишь поприветствовать их и обнять. Но они действительно выглядели спокойными. Словно их мать уехала в запланированный отпуск, а не оказалась запертой в психушке на неопределенный срок.
— У них есть пятнадцать минут в неделю на телефонный разговор с матерью. Плюс письма. Постоянная связь.
— Тяжело было им объяснять, что случилось?
— Всего я не сказал, сам понимаешь. Просто, что их мама больна. Эйдан и Данни плакали. По-детски винили себя, что были недостаточно послушными. Да, сын, было тяжело.
Роберт замолчал. Он мог бы сказать гораздо больше, но не стал. Чтобы избежать презрительных комментариев сына. Но правда состояла в том, что теперь Эйдан и Данни постоянно требовали его присутствия рядом. Чтобы он был дома днём, когда они возвращались со школы, неизменно приходил к ним ночью перед сном и, конечно же, обязательный совместный завтрак. Никаких отлучек в выходные. Если идти в гости к Рою и Мэй либо к Римме и ее мужу, то только вместе. Оба ребенка теперь отчаянно боялись, что он исчезнет из их жизни так же внезапно, как и мать. Поэтому заниматься любыми делами, в том числе «Фондом», Роберт мог лишь в строго определённое время днем.
Роберт-младший, изучающе рассматривая его, слегка улыбнулся. Сын выглядел так, словно шестым чувством уловил, о чем он промолчал. Сказанное им далее подтвердило его вывод.
— Иден могла бы навещать тебя, пока Эйдан и Данни в школе. Прилетать хотя бы раз в неделю. Облегчить твою участь.
Отец его слова проигнорировал. Никакой яркой реакции. Его задумчивый взгляд стал спокойным и уверенным.
Роберт-младший усмехнулся. Точно знал, как это происходит. Как в сложные моменты можно спрятаться за маской безразличия, делая вид, что у тебя все под контролем.
— Сейчас стало легче. Когда врачи впервые дали Эйдану и Данни поговорить с Флейм.
— А тебе дали с ней поговорить?
— Нет. — Напряженно застыв, ответил Роберт-старший. — Строгая рекомендация врачей — избегать любых контактов между нами.
Сын, казалось, хотел посочувствовать, но сразу же передумал. Ему даже показалось, что Роберт-младший морально удовлетворен существованием подобных обстоятельств.
— Значит, в целом Флейм адекватна? Раз общается с Эйданом и Данни.
— Ей дают различные препараты. Врачи полагают, что изоляция от детей может навредить лечению, а не помочь.
— Очевидно, изоляция от тебя направлена на то же самое.
Роберт-старший скрыл горечь за неискренней улыбкой. Ни жалости, ни сочувствия, ни снисхождения. Его сын определенно считал его ответственным за ситуацию с Флейм. И, несомненно, за свой разрушенный брак.
— Ты же задержишься? Дождешься, когда Эйдан и Данни вернутся со школы. Я уверен, что они с удовольствием провели бы с тобой время. Их мир и так изменился. Твоё присутствие помогло бы.
— Без проблем, отец. Конечно, я останусь. Когда я болел и все еще лежал в больнице, там у меня было много друзей и общения. После выписки остались лишь мама и отчим. Вне больничных стен дети не стремились к общению со мной. Знаю, это не одно и то же, как у Эйдана и Данни. Но думаю, им важно знать, что у них есть семья, помимо тебя и Флейм.
Роберт-старший не стал уточнять, что у Эйдана и Даниэлы есть бабушка, дядя и тетя. Есть Николас — пасынок Риммы. Плюс школьные друзья. Достаточно родни и общения, чтобы немного компенсировать временное отсутствие в их жизни матери и не чувствовать одиночества. Но цель монолога сына была ему предельно ясна, чтобы в чем-то переубеждать Роберта-младшего.
— Ты как будто что-то пытаешься предложить.
— Просто вариант. Флейм ведь может не излечиться. А вы с Иден точно не будете годами ждать этого, чтобы сойтись и не выглядеть аморально. В Испании хорошие школы. Лас-Энсинас — лучшая. Эйдану и Данни не придется жить с мачехой, стараясь ее принять. А ты всегда сможешь их навестить.
— Ты сейчас серьезно?
— Вполне. Я могу позаботиться о брате и сестре.
Роберт-старший знал, ему следует напрямую сказать сыну не лезть в то, что его не касается.
Но глядя на упрямый подбородок Роберта-младшего, он медлил. Этот парень был слишком похож на него самого в молодости — такая же слепая уверенность в собственной правоте и абсолютное неумение вовремя остановиться.
Поэтому он в итоге решил яркими красками обозначить реальность вокруг, которую тот столь быстро сбросил со счетов.
— Позаботишься? Почти ежедневно пропадая по делам в «Барр Индастрис»? Джейсон в Анкоридже, Адриана в Санта-Барбаре и намерена развестись с тобой. Где ты найдешь время для Эйдана и Данни? Наймешь няньку? Скинешь их на мать и отчима? Не на свою же любовницу, из-за которой рухнул твой брак?
— Ты ничего не путаешь, отец? У меня любовницы нет. И, конечно, лучше, чтобы твоя стала их новой мамой. Эйдан и Данни давно не младенцы, чтобы полюбить Иден всей душой.
— Ты же в курсе, что месть никогда не доводила ни до чего хорошего? Должен знать наверняка.
Роберт-младший не собирался ни в каком контексте комментировать намек отца на свою месть Иден в прошлом. Не снимая с себя ответственности, но если трезво проанализировать всю цепочку тех событий — Роберт Барр-старший вольно или невольно спровоцировал ту ситуацию, не появившись вовремя, заигравшись в семью с Флейм Бофорт.
— Меня беспокоит судьба брата и сестры.
— Ты сколько угодно можешь ненавидеть меня и Иден, Роберт. Но, как и с кем я буду воспитывать СВОИХ детей, не тебе решать.
— Ну хоть каких-то своих детей ты намерен воспитывать.
— Я люблю тебя, что бы ты там ни думал.
— Не вышвырнешь меня вон?
— Эйдан и Данни будут дома в четыре часа. Можешь остаться до их возвращения, можешь прогуляться по городу. Решай сам. Брат и сестра любят тебя. Вини меня в чем угодно. Но я по-прежнему буду частью твоей жизни.
В этот момент на мобильный Роберта-старшего пришла смс от Рэнфилд, на которую он отвлекся.
— Моя помощница будет здесь через пятнадцать минут. В «Фонде» накопилось много дел.
— Позволишь помочь? Прогулки в одиночестве никогда не вдохновляли меня. А вот как выглядит работа инвестиционного фонда изнутри — всегда было любопытно.
Роберт-младший расслабился и впервые за утро искренне улыбнулся отцу. Раз они с Иден всё еще не сошлись окончательно, значит, надежда продолжает витать в воздухе — просто нужно выбрать верный момент и поймать ее за хвост.

— Флейм… Я же могу называть тебя по имени?
Флейм в ответ просто кивнула. Ей было невыносимо некомфортно в кабинете врача. Ни удобное кресло, ни мягкий свет, ни располагающий голос женщины напротив не помогали ей расслабиться. Обстановка вокруг мгновенно окунула ее в тревожное прошлое. В тот самый осмотр у гинеколога после убийства отца. Стыд, страх и уверенность, что ее обязательно отправят в тюрьму и запрут там до конца жизни. Вечный подвал ужаса.
— Как дела у твоих детей?
При мысли о детях на лице Флейм появилась улыбка.
— Скоро у них весенние каникулы. Мы планировали… Но это уже неважно. Часть лета они проведут у старшего брата в Мадриде, на пару недель отправятся в Валенсию. Думаю, так будет лучше для них.
Улыбка сменилась грустью. Ей гораздо привычнее было находиться в своей палате. Там ни голые, выкрашенные белой краской стены, ни решетки на окнах столь сильно ее не напрягали. Принимаемые лекарства сглаживали любые эмоции, позволяли забыться. Палата стала ее убежищем, а кабинет врача казался ловушкой.
— Расскажешь, как все началось? Я не тороплю тебя. У нас достаточно времени.
Флэйм поджала ноги и обняла себя руками, словно пытаясь защититься или спрятаться от всего мира.
В свободных спортивных брюках и свитшоте было комфортно и уютно, как и в мягких тапочках. Строгие правила клиники предусматривали лишь тот тип одежды, который пациенты не могли бы использовать, чтобы навредить себе, либо окружающим, — поэтому никаких капюшонов, ремней, замков, шнуровок и прочего подобного.
О прошлом и отце говорить не хотелось. Того раза, когда она несколько лет назад рассказала всё Роберту, было более чем достаточно. Новый сеанс откровений ей переживать не хотелось. Тем более иллюзий она не питала. Детали, которые она намеренно упускала в разговоре с Робертом, врачу ей придется открыть.
— Мне исполнилось шесть. Я пошла в школу, считала себя взрослой и важной персоной. Учеба мне давалась, учителя хвалили. Для отца я всегда была предметом мебели. Он едва замечал меня, когда был дома, в перерывах своих поездок. А тут он стал разговаривать со мной. Интересовался моими делами, успехами в школе. Дал денег матери и заставил её купить мне пару новых платьев и милые сандалики. У меня словно началась другая жизнь. Отец мог обнять меня просто так. Чмокнуть в щеку, иногда в губы. Но что такого, если он так выражает свою любовь? Ну задержалась его ладонь на моей попе… Мать никогда не была ласковой, и я купалась во внимании отца.
— Только объятия, поцелуи и прикосновения?
Этого Флейм и боялась. Врачи-психиатры за свою практику чего только не слышали. Их не провести и не обмануть обтекаемыми формулировками.
— Иногда, когда мы валялись на диване в гостиной и смотрели телевизор, он позволял себе…
— Здесь нет хорошего или удобного варианта, Флейм. Вещи следует называть своими именами.
От понимающего взгляда врача ей стало невыносимо стыдно и захотелось сбежать обратно в палату.
— Засовывал руку мне в трусы и водил там своими огромными пальцами. — Сдалась она.
— Тебе было страшно?
— Ужасно неловко и стыдно.
— Как долго длился этот период?
— Пока он не уехал в очередной рейс. Я убедила себя, что просто все придумала.
— Но когда твой отец вернулся, стало хуже?
Флейм утвердительно кивнула. Тот день был самым ярким ее воспоминанием. Она могла его воспроизвести с каждой мелкой деталью и подробностью.
— Он привез мне куклу в подарок. Дорогую. В нарядном платье. С пушистыми волосами. И не трогал меня целый день. Что как бы подтверждало — ничего не было. Просто странные фантазии или нелепые сны.
— Что твой отец сделал в тот день?
— Ночью пришел в мою комнату. Забрал куклу. Сказал, что у всего есть цена.
— А дальше?
— Раздел меня. Трогал везде. Заставлял трогать себя.
— Изнасиловал?
— Нет. Засунул палец, поводил им внутри меня и… Я обязательно должна это произнести?
— Он кончил?
Невозмутимо спросила врач, а у неё мурашки по спине пошли от столь очевидного понимания ситуации.
Флэйм невольно задалась вопросом: сколько в этом кресле до неё сидело жертв детского насилия с одной и той же историей?
— Да.
— А потом?
— Обмыл меня в душе и ушел.
— Ты просила отца не трогать тебя? Пыталась кричать?
— Было очень страшно. Но я не кричала. Словно внутренняя уверенность. Один звук — и все закончится очень плохо.
— Ты кому-нибудь рассказала о случившемся? Матери?
— Утром первым делом. Как только она проснулась. Если ждете слезливую историю о поддержке, принятии, раскаянии или наказании извращенца, то ее не будет, доктор. Поверила мать или нет — я не знаю. Мне до сих пор неизвестно, что вообще творилось в её голове в тот момент. Вслух она обругала меня и отчитала. Назвала неблагодарной лгуньей. Больше у нее защиты я не искала, как вы понимаете.
— Увы… и это прискорбно. Не каждая женщина способна встать на сторону своего ребенка в подобной ситуации.
— Если бы кто-то прикоснулся к Эйдану или Данни, собирал бы мозги по стенке, как и мой папаша. — Зло выпалила Флейм.
Профессиональные рассуждения врача никак не помогут ей хоть когда-то понять собственную, давно мёртвую мать. Болезненную и ненормальную зависимость той от мудака, которого и человеком нельзя было назвать.
— Что было дальше?
— Подвал. Типа мастерская отца. Оральный секс, анальный. Долгое время отец почему-то боялся спать со мной как с полноценной женщиной. Мне было уже восемь лет, когда это случилось в первый раз. Такая ужасная боль.
Флейм вся сжалась. Даже не от воспоминаний о том первом разе. Потому что о дальнейшем ей совершенно не хотелось говорить.
— Нужен перерыв?
— Если только мы вообще не станем обсуждать…
— Тогда я не смогу помочь. Понимаешь? Сможешь ли ты сама понять, почему поступаешь так, а не иначе, не разобравшись в причинах?
— Не слишком ли просто — покушаться на чью-то жизнь лишь потому, что отец насиловал меня, а я убила его. — В этот раз с вызовом бросила Флейм.
Врач в ответ проницательно посмотрела на нее. Внутри стало неприятно от ощущения, что совершенно чужой человек видит тебя насквозь.
— Как часто мужчины, с которыми ты состояла в отношениях, вели себя с тобой грубо?
— Не каждый, с кем я спала…
— Я о другом спросила, Флейм.
— Все.
— И секс носил в себе признаки насилия. Так или иначе?
— Всегда.
— Ты допускаешь, что твоя мать была болезненно зависима от твоего отца и в отношении нее он тоже позволял себе…
Флэйм закрыла лицо руками, осознав отвратительную правду. Что она не ушла слишком далеко от презираемой и осуждаемой матери.
— Он бил ее даже при мне.
— Так о чем ты боишься мне рассказать? Я не судья здесь, Флейм. Моя цель — помочь.
Флейм убрала руки от лица, ее спина выпрямилась, словно натянутая струна. Глубоко вздохнув, она переборола страх и решилась на честный ответ. Может, врач и не судья — может, и не осудит. Но менее ранящей отвратительная правда от этого не станет.
— Очень скоро я стала испытывать… удовольствие. Было по-прежнему страшно, когда отец заманивал меня или насильно затаскивал в подвал. Но одновременно я… Разве это нормально?
— Наша психика готова на все ради нашей защиты. Ради нашего выживания. Психика маленьких детей, которых планомерно растлевают и развращают, и подавно.
На столе врача лежала пачка сигарет и зажигалка. Флейм кивнула на них, безмолвно прося разрешения закурить. Врач согласно кивнула в ответ.
Взяв одну сигарету из пачки и зажигалку, Флейм отошла к зарешёченному окну. Одна створка была приоткрыта. Она закурила.
Следующие несколько минут в кабинете стояла абсолютная тишина. Флейм не думала ни о прошлом, ни о настоящем, полностью отдаваясь процессу. Когда вожделенный никотин успокоил нервы, она затушила окурок в стоящей на подоконнике пепельнице. Повернулась к врачу и спокойно спросила:
— Я могу пойти к себе?
— Как только примешь необходимые лекарства.
Врач поставила на столе перед собой два пластиковых стаканчика. Один — с водой, другой — с разноцветными пилюлями.
Флейм отошла от окна, подходя к столу. Дрожащими руками опрокинула таблетки в рот и спешно запила их водой. Затем направилась к двери.
Её рука замерла в нескольких сантиметрах от холодной металлической ручки. Обернувшись на мгновение, она бросила врачу:
— До завтра.
Ответ врача Флейм не услышала, даже если та что-то и сказала. Сегодня, когда она уснет, ей неизбежно приснятся старые кошмары. Но утром — спасибо лекарствам — она не вспомнит ни одного.

Сообщение отредактировал Келли Хант: Суббота, 31 октября 2026, 09:35:33

Эйдан и Данни вошли в дом в пятнадцать минут пятого. Школьный автобус развозил учеников максимально близко к местам проживания.
До этого времени он с отцом и Рэнфилд довольно плодотворно провел день. Работу инвестиционных фондов Роберт-младший поверхностно изучал во время учебы в университете, но не сказать, что прежде сильно вникал в тонкости. Поэтому с удовольствием впитывал знания сегодняшнего дня. Отец на самом деле отлично разбирался в бизнесе, в нюансах и подводных камнях, которые порой вполне можно было упустить из виду.
Также втроем (отец, он и Рэнфилд) наскоро пообедали. А когда из школы вернулись брат и сестра, Роберт-старший сделал на всех сэндвичи. Через час Рэнфилд ушла, отец заканчивал еще какие-то дела, а он сам полностью переключил внимание на Эйдана и Даниэлу.
Помог им с парой домашних заданий, потом они вместе посмотрели телевизор — какой-то сериал, сюжет которого едва ли отложился в его голове.
Вечером они поужинали вчетвером. Эйдан и Даниэла приняли ванну, а после им захотелось провести с ним еще немного времени в детской.
Отец не возражал, обозначив, что в двадцать один ноль-ноль брат и сестра должны уже спать. Сам ушел к себе, возможно, отдыхать, но, вероятно, чтобы созвониться с Иден перед сном. Роберту-младшему не хотелось гадать.
Сначала они с Эйданом и Данни поиграли в их любимую настольную игру, а потом он решил им немного почитать. Как раз просматривал корешки книг на полке, отмечая для себя, что большинство из них и сам читал в детстве. Внутри разлилось чувство приятной ностальгии по часам, которые он мальчишкой проводил в родном доме среди книг.
Роберт-младший повернулся к брату и сестре, в ожидании их ответа. Вот только на его предложение оба ребенка слегка нахмурились и переглянулись с одинаково расстроенным выражением лица.
— В чем дело?
— Нам всегда перед сном читала мама, — вздохнув, грустно изрекла Даниэла.
— Мы засыпали, пока мама читала, а потом папа разносил нас по спальням, — столь же грустно добавил Эйдан.
Подобный ответ заставил его нервно сглотнуть. Принося совершенно иные воспоминания.
С искренним сочувствием смотря на брата и сестру, расстроенных и печальных, Роберт-младший сразу вернулся мыслями в собственную тоску по родному отцу, которую пережил в их возрасте. Он помнил и понимал, насколько вдруг остро-важными становились все моменты, проведенные с тем, кто внезапно тебя покинул. Но, к счастью, мать Эйдана и Данни жива. Впрочем, как и их общий отец.
Пока Роберт-младший подбирал верные слова, чтобы ободрить детей, к нему обратился Эйдан.
— Роберт?
— Да?
— Мама никогда не вернётся?
— Почему ты так думаешь, Эйдан?
Эйдан взглянул на сестру печальными карими глазами, и она тихо ответила вместо него.
— Мы очень этого боимся.
— Не стоит. Ваша мама поправится и снова будет вам читать, не сомневайтесь. — Попробовал все-таки ободрить брата и сестру Роберт. — Если вы заснете, обещаю, что разнесу вас по спальням.
— Мы скучаем по ней, — вздохнул Эйдан.
— Очень скучаем по маме, — подтвердила Даниэла.
— И она тоже по вам скучает, я в этом уверен. И сама вам это говорит. Верно? Вместо чтения можно просто поболтать. — Предложил альтернативу Роберт-младший.
В этот раз Эйдан и Данни переглянулись с одинаковым задумчивым выражением на лицах. И это всегда казалось ему чем-то удивительным, с самого первого знакомства с младшими братом и сестрой. Порой, несмотря на разницу во внешности, они становились единым целым. Жесты, взгляды, полное взаимопонимание.
— Прочтешь «Мост в Терабитию»? Это наша самая любимая. — В итоге озвучил Эйдан.
Роберт, вновь развернувшись к книжной полке, еще раз прошелся по ней взглядом, прекрасно помня сюжет просимой книги, да и фильм он смотрел, поэтому считал, что в данных сложных обстоятельствах ему стоит прочесть брату и сестре что-то более жизнеутверждающее. Уж точно не включающее никаких потерь.
— Может, лучше — «Лев, колдунья и платяной шкаф»?
Вся серия «Хроник Нарнии», как и цикл «Гарри Поттера», тоже стояла на полке.
Эйдан и Даниэла в ответ уселись на пол, на плотный ковер, по которому были разбросаны подушки.
В тишине комнаты, нарушаемой лишь далеким гулом улицы за окном, Роберт-младший внезапно ощутил, словно с них со всех спало напряжение последних недель.
Эйдан подтянул к себе мягкий плед, устраиваясь поудобнее, а Даниэла обняла руками большого плюшевого медведя, вероятно, купленного ей матерью
— Лучше про Терабитию. — Настояла Данни под одобрительным взглядом брата.
— Хорошо.
Больше Роберт-младший спорить не стал. Возможно, подобная история и нужна брату и сестре, чтобы пережить собственную потерю. Тем более их мать все-таки жива и регулярно общается с ними.
Взяв книгу с полки, он подошел к Эйдану и Данни и сел рядом на пол. Бросил подушку себе за спину и облокотился на диван.

Ба-рум, ба-рум, ба-рум, ба-ри-пи-ти, ба-ри-пи-ти, ба-ри-пи-ти». Так. Отец заводит пикап. Вот уже вроде уехал. Теперь можно вставать. Джесс выскользнул из постели прямо в комбинезон. Рубашку он презрел — едва начав бегать, он распарится, как шкварки на сковородке, даже если утро будет прохладным; презрел и обувь, потому что подошвы ног стали твердые, как ношеные кеды.
— Куда ты, Джесс?