Седьмая Болталка.

В школе они с Малфоем были деревьями совершенно разного толка.

Её растили открыто, на хорошем солнце, и никогда не требовали тянуться в заранее выбранную сторону. Корни уходили туда, куда находили дорогу, ветви разрастались как вздумается. Родители лишь следили, чтобы ей хватало воды и уверенности в том, что занимать место под небом ей позволено просто потому, что она есть.

Малфоя выращивали иначе.

Старое дерево из старого сада, привитое к ещё более старому стволу. Там, наверное, заранее знали, какой формы должна быть каждая ветка. Корни полагалось пускать только в родную землю, тень отбрасывать в правильную сторону, а всё чужое, случайно проросшее рядом, считать сорняком. Он и фамилию свою носил как доказательство породы.

А потом их обоих обожгло.

Война прошлась по ним огнём, спалила молодую зелень, до которой добралась, обуглила кору, переломала ветви. Что-то погибло совсем. Что-то пришлось отсечь самим, потому что иначе гниль пошла бы дальше. А какие-то вещи, вероятно, остались внутри — чёрным слоем под новой древесиной, который снаружи уже не увидишь.

С той поры Гермиона нарастила достаточно новых колец, чтобы иногда с трудом узнавать девочку, которой была.

Она научилась жить без людей, без которых когда-то не представляла себя, и держать умирающих за руки. Научилась задавать вопросы, ответов на которые боялась, и не задавать тех, на которые очень хотелось получить ответ. В ней осталось многое от прежней Гермионы — наверное, сердцевина вообще редко меняется, — но попробуй теперь добраться до неё, не задев всё, что наросло сверху.

Но у Малфоя тоже были эти годы.
Он тоже куда-то рос.
В какую сторону — вот этого она не знала.

Может быть, старые корни так и держали его намертво. А может, он пустил новые совсем не туда, куда рассчитывали люди, когда-то так старательно его выращивавшие.

Гермиона смотрит на сидящего напротив мужчину и впервые особенно ясно понимает: она знает, каким деревом он был.
Но понятия не имеет, каким стал.

— Я требую? — Пэнси вскидывает брови, но тут же примирительно качает головой. — Ладно, чёрт с ним. Не буду придираться к словам. Я не хочу вытаскивать из тебя признание под Веритасерумом. Мне достаточно одной вещи: если у тебя есть ко мне претензия — скажи её мне. В лицо. Я, поверь, переживу.

Ответить сразу у Гермионы не получается — вариантов на ум приходит слишком много.
Можно напомнить Пэнси Хогвартс. Можно спросить, во что она верит теперь. Что именно изменилось. Когда. Почему.

Но Пэнси не просит забыть, и это несколько меняет вопрос.

— Мне было странно увидеть тебя здесь, — наконец решается заговорить Гермиона. — Я много лет вообще о тебе не думала, а потом однажды вошла в Министерство и увидела тебя в мантии сотрудника. Мне нужно время.

Пэнси внимательно выслушивает до конца.

— Это я могу понять. Поверь, я не буду рассказывать тебе, что в школе была глупой и ничего не понимала. Я многое прекрасно понимала. Иногда говорила мерзости именно потому, что хотела их сказать, или это нравилось людям рядом со мной. Разница существует, конечно, но жертве от неё обычно ни хрена не легче.

Гермиона молчит.
Пэнси произносит это без раскаяния напоказ, не ищет у неё на лице немедленного одобрения.

— И теперь ты совсем другой человек?

Пэнси смотрит на неё с лёгким удивлением.

— Нет. С чего бы? Я всё ещё тщеславна, довольно злопамятна и уверена, что у большинства людей отвратительный вкус.

Гермиона не удерживается от короткого смешка.

— Крайне убедительное заявление о личностном росте.

— Зато честно. Меня тошнит от этих сказочек, как все после войны очистились и переродились. Я не перерождалась, Грейнджер. Я взрослела. Это заняло кучу времени и ощущалось дерьмово.

Вот тут Гермионе нечего возразить. Она и сама не стала после войны новой Гермионой. Скорее прежняя растянулась, местами истончилась, где-то зажила неправильно.
Вряд ли кто-нибудь вообще просыпался однажды другим.

Пэнси ждёт.
И Гермиона вдруг понимает, что та действительно хочет услышать ответ.

— Я не знаю тебя, — признаёт она. — Наверное, в этом вся проблема. Я знаю девочку, с которой училась. А тебя — нет.

— Так это исправимо.

— Теоретически.

— Нет, Грейнджер. — Теперь Пэнси улыбается. — Либо скажи, что не хочешь иметь со мной ничего общего, и я больше никогда к этому не вернусь. Либо дай мне возможность однажды оказаться в твоей голове кем-нибудь кроме Пэнси Паркинсон из Хогвартса. Я не требую многого.


Гермиона собирается сказать, что ей нужно подумать.
И заранее слышит, насколько это будет похоже на неё.