Часть 6. Звено цепи
Нин Цин
Нин Цин, двадцатилетний гвардеец Чу-вана, ранним утром возвращался в Дицзин верхом после ночного задания. Конь под ним, крепкий гнедой мерин по кличке Шаньфэн ("Горный Ветер"), быстрый и умный, выведенный в плодородных долинах Ферганы и доставленный по Великому шёлковому пути, шел привычной ровной рысью вдоль обочины пустынного пыльного тракта, мерно перебирая копытами. Его длинные линии и сухие мышцы выдавали в нём благородного скакуна запада, а не простую выносливую монгольскую лошадку — привилегию, которую Нин Цин разделял с немногими приближенными гвардейцами принца.
Рассвет только начал размывать черноту ночи над предместьями Дицзина, золотил восток, окрашивая небо в розовато-нежные тона, суля ещё один день беспощадной жары. Но пока воздух был прохладен, влажен, пах полынью, пылью и утренней свежестью. Предрассветный туман стелился над дорогой, над полями, и оседал рваными клочьями в глубокой придорожной канаве.
Нин Цин устал, в глазах стоял песок от бессонной ночи и долгого пути. Седло под ним казалось неудобным, мышцы затекли. Он мечтал о чашке горячего чая, еде и паре часов сна перед сменой. Скука дороги сменилась легкой дремотой, вымуштрованный конь не нуждался в постоянном руководстве. Мысли витали где-то между отчётом своему начальнику Нин Чэну, главе охраны шестого принца, и шуткой, которую он припас для утреннего развода гвардии. Нин Цин не спешил, наслаждаясь редкой минутой относительного покоя перед возвращением в дисциплинарную строгость поместья.
Сяо Юй
Холод. Влажный, предрассветный холод остывшей земли пробирал до костей, смешиваясь с нестерпимым лихорадочным жаром, пожиравшим Сяо Юй изнутри. Тьма. Густая, липкая, как смола. В ней голоса из прошлого смешивались с обрывками кошмаров: свист прута, лицо яжэня искаженное холодным гневом, ухмылка Лу Эра, черная равнина солончака, зовущая и пугающая. Сяо Юй не понимала, жива ли она. Было только одно сплошное мучение, погруженное в горячий туман. Мысли были обрывками: *Мама... Больно... Одна... Холодно... Пить...*
Сознание плавало где-то между тягучим кошмаром и мучительной реальностью. Иногда тьма разрывалась вспышками боли – тупой, ломящей во всех костях, и острой, пульсирующей адским огнем в спине. И тогда Сяо Юй всплывала на поверхность. Сквозь полуприкрытые веки мир виделся расплывчатым: стебли бурьяна, мусор, кусок гнилой циновки. Запахи ударяли в нос: гниль, пыль, вонь собственного тела. Звуки доходили медленно, как сквозь вату: мелодичный напев птицы, встречающей новый день, шорох в траве – крыса? И постоянное, назойливое, нудное жужжание мух, неотвязно и нагло кружащих над ней, садящихся на ее раны, лицо.
Сяо Юй попыталась их согнать – пальцы лишь слабо дернулись. Не было сил даже на стон. Она не могла свободно дышать, воздух был густым и горячим, как пар в бане. Каждый вдох давался с прерывистым хрипом, обжигая пересохшее горло.
Она чувствовала, как жизнь медленно утекает из нее, как вода в песок. *"Умираю... Скоро..."* Мысль была слабой, тусклой, почти облегчающей. Безэмоциональной, как констатация факта: конец мучений. Избавление от боли, от страха...
Вдруг, где-то вдалеке, сквозь туман сознания, донёсся новый звук – глухой, ритмичный перестук копыт по утрамбованной земле дороги. Сначала далекий, потом ближе. Шаг быстрый, уверенный. *Конь.* Надежда? Нет. Сяо Юй даже не пошевелилась. *"Еще кто-то... Какая разница? Все равно проедет мимо. Все проезжают мимо."* Мысль, как пузырь, лопнула в мутном сознании. Потом снова провал.
Нин Цин
Нин Цин почти проехал мимо. Участок канавы у дороги, заросшей бурьяном и репейником, ничем не выделялся среди других. Именно Шаньфэн почуял беду. Конь с умными глазами и стальными нервами, всегда послушный, вдруг резко насторожился, замедлил ход, захрапел, встряхнул головой, и слегка отштнулся в сторону, упорно не желая идти мимо.
Нин Цин мгновенно вышел из полудремы, все чувства обострились, рука инстинктивно легла на рукоять цзяня. *Опасность?* Он осмотрелся: пустынная дорога, никого вокруг, зеленые поля, кулисы высокого бурьяна у канавы справа. Ни движения, ни звука. Но конь чует то, чего не видит человек.
А Шаньфэн нервно перебирал ногами, вдруг заупрямившись, уши настороженно навострились, ноздри раздулись, уловив сквозь дорожную пыль слабый, но отчетливый запах крови, гноя и человеческого отчаяния, доносившийся из канавы. Он зафыркал громче, нервно замотал головой, сделав пару шагов назад. Нин Цин натянул поводья, усмиряя коня.
— Спокойно, Шаньфэн, что там? – пробормотал он, поглаживая его шею. Но сам не успокоился. Что могло так взволновать коня?
Гвардеец прислушался, пристальный взгляд вновь скользнул по дороге, кустам, заросшей канаве. Тишина. Ничего необычного. Только мусор, бурьян, да лёгкий предрассветный ветерок шелестел, перебирая стеблями высохшей придорожной травы.
Но мерин упорно не хотел идти дальше, фыркая тревожно и беспокойно переступая копытами. Нин Цин нахмурился. Он привык доверять чутью своего коня. Шаньфэн был опытным и надёжным напарником. Он не пугался тени или зайца. Такая реакция... _«Неспроста…»_ Тревога коня означала что-то серьезное: хищника... или человека. Нин Цин знал: лошади чутки к запаху смерти и болезни. *"Раненый зверь? Или, что куда вероятнее, результат разборок городского сброда, выброшенный подальше от глаз стражников?*
Любое происшествие у дороги так близко к Дицзину — информация. То, что Нин Чэн всегда требовал проверять и докладывать. Всё это складывалось в общую картину для сводок князю. Бдительность — профессиональная обязанность. И постоянная настороженность стала второй натурой Нин Цина.
Правила не оставляли места для сомнений: любая странность в окрестностях столицы подлежит проверке. Не проверить — значит позволить потенциально важным сведениям ускользнуть. Игнорировать — не его право. За такую халатность перед ваном не отчитаешься.
Нин Цин вздохнул, проклиная в душе любые дела, связанные с трупами на рассвете. Но проверить придется. Лучше потратить пять минут, чем потом объяснять Нин Чэну, почему он проигнорировал явный признак опасности. Да и перед самим собой оправдаться будет нечем. Служба есть служба.
Он плавным отработанным движением спрыгнул на землю, бросив поводья на седло. Прикосновением ладони к шее Шаньфэна, и тихой, но твердой командой: «Стой.» — дал понять коню, что отлучается ненадолго. Мерин чуть опустил голову, поняв всё, и замер на месте, лишь уши его продолжали настороженно ловить каждый звук, как у сторожевого пса.
Нин Цин бесшумно как тень, подошёл к краю канавы, рука привычно лежала на рукояти цзяня у пояса. Меч остался в ножнах, но гвардеец был наготове. Опыт учил осторожности. Запах гнили и затхлости ударил в нос. Он вгляделся в густые заросли у обрывистого склона. Высокая трава, бурьян, мусор... Сначала ничего. И... движение? Слабое, едва заметное. Или показалось? Канава тонула в глубоких предрассветных тенях, и разглядеть было сложно. Но что-то там было. Не камень, не куча тряпья... Форма неестественная. Шаньфэн нервно бил копытом, не сводя глаз с того места.
Тишина. И тут Нин Цин уловил... не стон, что-то меньшее. Прерывистый, еле уловимый, выдох. Как у человека, которому не хватает сил на большее. Или звук похожий на хриплое дыхание умирающего зверя. Почти неслышный над утренним щебетом птиц. Но звук повторился – слабый, едва слышный, но отчетливый. *Человеческий.* Шаньфэн снова дёрнул головой, зафыркал.
«Эх…» — короткий, сдавленный выдох, полный глухой досады, тихо вырвался у Нин Цина, сам собой. Теперь мимо не пройти. Теперь придется лезть в эту грязную канаву и разбираться. Возможно там пьяница. Или раненый в потасовке бедняк. Или... Что если там заразный больной, которого нужно отметить для городской стражи? Вариантов было много, и все они предполагали неуместные хлопоты. Нин Цин закатил глаза. Вот именно этого ему сейчас и не хватало.
Сяо Юй
Сквозь вязкое ничто, сознания Сяо Юй отдаленно, как сквозь толщу воды, достигли звуки. Искаженные, бессмысленные. Топот копыт смолк совсем рядом. Раздалось фырканье, тревожное, настороженное. Шаги? Очередной бред? Нет. Шаги по дороге – легкие, уверенные. Человек.
Сяо Юй не открывала глаз. *«Яжэнь вернулся? Добить?»* Страх, казалось, должен был встряхнуть, но сил не было даже на это. *«Пусть приходит. Пусть заканчивает.»* Только слабый выдох вырвался из пересохшего горла. Но вместо грубой ругани она уловила лишь короткий, усталый возглас, полный досады. Кто-то там, наверху, явно был не в восторге.
Нин Цин
Нин Цин осторожно, бесшумно, как тень, спустился по склону канавы, стараясь не скользить. Его нос тут же уловил запах. Сладковато-приторный запах инфицированных ран, смешанный с вонью грязи, сырости и немытого тела. Запах, что бывал его спутником в самых гнилых трущобах Дицзина, здесь, на фоне утренней свежести, вокруг мирного пейзажа... казался кощунственным.
Не выпуская рукоять цзяня, Нин Цин раздвинул спутанные заросли бурьяна ножнами. Сначала в густых тенях ему почудилась лишь куча мусора и выброшенного тряпья. Но форма была... слишком уж знакомой, увы, для его профессии. Он сделал шаг вперед, наклонился ниже, всматриваясь. И тогда тени наконец сложились в ужасающую картину. Он увидел _её_.
В засохшей промоине, среди обломков веток и прошлогодней листвы, едва различимое в полумраке, лицом в траву лежало распростёртое изломанным комком тельце, почти слившееся с мусором.
Сначала он подумал, что это ребенок. Но при ближайшем рассмотрении стало ясно – перед ним девочка-подросток. Совсем юная, лет пятнадцати, не больше. Худая до костей, тонкие руки и ноги. Лицо, покрытое пылью и спутанными волосами, всё в испарине, было мертвенно-бледным, с лихорадочным румянцем на скулах. Губы потрескались, запеклись. Глаза закрыты, но веки подрагивали. Грудь едва заметно вздымалась, издавая тот самый хриплый, едва различимый звук, услышанный им.
Но самое страшное открылось взгляду, когда он разглядел спину. Вид заставил сдержанно выдохнуть и невольно скривиться даже его, повидавшего всякое. Спина... Девчонку не просто выпороли – ее практически забили насмерть. Сквозь прорехи на рубахе виднелась опухшая, воспаленная багрово-лиловая кожа с желтоватыми пятнами гноя. И запах… Тошнотворный запах гниющей плоти и болезни. И повсюду – назойливый рой мух, слетевшийся на этот живой труп; они ползали по ее шее, копошились в волосах, облепили спину.
— Вот же... – вырвалось у Нин Цина, скорее от неожиданности, чем от брезгливости.
Отвращение к тем, кто так поступил, холодное и тяжёлое, на мгновение комом встало в горле. *"Сволочи..."* Но гнев тут был бесполезен, как и любая неконтролируемая эмоция в поле. Нужно было решение. Практическое решение. Он огляделся. Дорога пустынна в этот предрассветный час. Может, и к лучшему.
Нин Цин присел рядом, сохраняя дистанцию. Не жалость первая пришла – холодная, отточенная годами привычка оценивать угрозу. Его взгляд, привыкший выхватывать детали, скользил по неподвижному телу, по запавшим глазам, по едва заметному дыханию, а воинский ум анализировал. Нулевая угроза. Не притворяется. Девчонка не просто больна – она при смерти. Не может пошевелиться.
*"Кто она?"* Осторожно, не касаясь, он кончиком ножен раздвинул траву, мешающую разглядеть детали. Она была одета в потрёпанную крестьянскую рубаху и штаны из грубого домотканого холста, пропитанные грязью, заскорузлые от пота и чего-то бурого. *"Крестьянка? Беглая? Жертва преступления? Но что она делает здесь, в канаве на подъезде к столице, так далеко от ближайшей деревни?"* Логика подсказывала единственное: девчонку привезли и выбросили. Скорее всего, с караваном. А караваны, особенно те, что шли из глубинки в столицу, часто везли подобный живой товар. *«Еще одна жертва дороги... Долговой заложник… Выброшенный…»* – мгновенно сложилась картина в голове Нин Цина. *Типичный конец для ненужного "груза". Расчетливо и жестоко."* Такое он видел не раз, знал нравы яжэней. Но обычно это были уже трупы. Эта еще держалась.
Его взгляд снова вернулся к её спине. Больная... Лихорадка, конечно. Но от чего? Он мысленно перебрал признаки заразных болезней, о которых им регулярно докладывали: ни бубонов, ни пятен, ни кровавой рвоты. Одно очевидно: вся ее спина — сплошная рана. Следы грубого обращения бесспорны. Побои, запущенные до воспаления. Вот причина горячки и этого сладковато-гнилостного запаха. Этот вывод снимал главный страх — опасность заразы для него лично, и для других. Это была чума, но не та, что выкашивает города, а та, что сеется человеческой жестокостью.
*«Помочь? Трудно, долго, опасно. Бросить? Самый простой и очевидный выход. По правилам – именно так и надо поступить. Городская стража или монахи уберут труп.»* Он вздохнул. Умом понимал – проблемы. Полумёртвая девчонка – лишняя обуза, риск. А его ждали в поместье. Нин Чэн не терпел задержек без веских причин. Спасение уличных отбросов – не его работа. Но девчонка была на грани, и оставить – значило подписать смертный приговор. *«Глупость»*, – сурово сказал он себе. – *«Проезжай мимо. Своих проблем хватает. Это не твоя война.»*
Он собирался встать. Отряхнуться. Уйти. Доложить Нин Чэну о "находке", как факте для сведения стражи. И тут девчонка пошевелилась. Не тело – оно было слишком слабо. *Ее глаза.* Веки, слипшиеся от гноя и слез, с нечеловеческим усилием приподнялись. И Нин Цин увидел взгляд. Не страх. Не мольбу. Это был взгляд абсолютно потерянного, затравленного существа, смотрящего из глубины невыразимых мук. Взгляд, который видел уже не этот мир, а что-то за его гранью. Взгляд, в котором не осталось ничего человеческого, кроме инстинкта цепляться за последний миг жизни. Этот взгляд длился долю секунды. Потом веки сомкнулись, и из груди вырвался хриплый выдох, похожий на стон.
Нин Цин замер. Что-то кольнуло в груди — давнее, забытое. Тень из прошлого, с которой он давно не сталкивался лицом к лицу: _маленькая рука в его руке, смех, оборвавшийся слишком рано..._ Сестра. Умершая от лихорадки десять лет назад, когда он был мальчишкой и они остались одни. Так же горела... Так же смотрела пустыми, невидящими глазами... Тогда он бегал по улицам, умоляя о помощи, но все отворачивались. Не нашлось никого, кто бы отозвался. Их с сестрой судьба никого не интересовала. Но тогда, он выжил. Она — нет.
Образ был мимолётным, но ощущение – острым, как заноза, вонзившаяся глубоко под кожу. На мгновение он снова почувствовал то же леденящее душу отчаяние, то же равнодушие мира, что и тогда, когда он держал ее горящую руку, пока та не остыла. Тогда он не смог ничего поделать. Мог лишь смотреть, как жизнь уходит из глаз сестры.
Этот старый, затхлый страх беспомощности, от которого он бежал все эти годы в бою, в тренировках, в железной дисциплине, накрыл его снова, тут, в вонючей канаве. Он не был тогда гвардейцем. Он был никем. И его мир рухнул. А сейчас перед ним лежала другая обречённая.
Его взгляд упал на ее руку, судорожно сжатую вокруг чего-то темного. Фигурка? Амулет? Значит, за что-то цеплялась. Значит, боролась до конца.
Но цепкая память, разбуженная так некстати, тут же отозвалась эхом спасения из того же ада одиночества на задворках Дицзина, где он так же боролся за жизнь, всеми силами стараясь выжить после того, как остался совсем один. И тогда, как прямое опровержение хаосу воспоминаний детского горя и всеобщего равнодушия, встал перед ним другой образ. Четкий, словно высеченный из камня. *Образ того, кто не дал ему сгинуть, как сгинула сестра.*
...Спустя пару месяцев после её смерти, его, десятилетнего грязного оборвыша, уже почти смирившегося с участью тени на улицах Дицзина, судьба привела на ту же мостовую, по которой проезжал кортеж шестого принца.
Холодный, не брезгливый, а оценивающий, изучающий взгляд юноши лет шестнадцати, остановился на нем, в одиночку отбивавшемся от старших мальчишек. Неизвестно, что увидел тогда в нем молодой принц. Может, мелькнувшую в уличной потасовке отчаянную дерзость в глазах, злого от голода, ловкого пацанёнка.
И через пару дней – тень, упавшая на него. Не пинок, а крепкая рука одного из гвардейцев того самого принца на плече, и спокойный голос: «Что, щенок, есть хочешь? Пойдем, парень. Господину ты приглянулся. Сирота? Тем лучше. Отъешься, драться научишься, и грамоте. Хватит шляться. Будешь служить. Но служить верно.» Простые слова, перевернувшие всю его жизнь. Для десятилетнего сорванца, у которого за душой не было ничего, кроме памяти о мертвой сестре и инстинкта выживания, эти слова стали спасением.
Это не было жалостью. Был расчет. Молодой Нин И, получивший разрешение на резиденцию за пределами Запретного города, уже тогда с холодной проницательностью начал собирать вокруг себя людей, подбирал кадры, искал тех, кого можно вырастить в абсолютную преданность. Не ван еще, но уже фигура, с которой считались.
Но этот расчет спас Нин Цина от голодной смерти или судьбы вора, казнённого на рыночной площади. Принц вытащил его с того дна, на которое он уже почти скатился. И предложил шанс. Не милостыню, а
твердую руку, протянутую для того, чтобы поднять. Он дал Нин Цину не просто еду и кров, а имя, смысл, новую семью и место в мире. Дал возможность стать сильным, чтобы никогда больше не чувствовать себя тем беспомощным мальчишкой, сжимающим остывающую руку сестры. И если бы не принц, его кости давно бы истлели в такой же канаве, как эта.
Дать такой шанс – это долг сильного. Получить его и не передать дальше – величайшая подлость. Нин Цин вернулся мысленно к лежащей перед ним девчонке. А ее взгляд… в нём не было мольбы. Была лишь голая, животная воля к жизни, уже почти угасшая. Та самая, что когда-то заставила его самого не сбежать от молодого аристократа, а принять его руку. И теперь этот долг, эта невысказанная благодарность, была вплетена в саму ткань его существа.
И почти следом, наваливаясь тяжестью восьми лет скитаний, пришло ещё одно воспоминание. Уже не о спасении, а о верности, пронесённой через огонь. Два года спустя. День, когда рухнул мир. Арест принца.
Ворвавшиеся во двор солдаты императорской гвардии, грубо орудующие во время повального обыска, опечатывающие покои. Паника. Страх. Разгром свиты. Все, кто мог, бежали, прятались, старались стереть само упоминание о своей связи с принцем. На них, «людей предателя», началась настоящая охота: бывших слуг и гвардейцев травили как псов, вышвыривая со служб, вычёркивая из жизни. Тень опалы легла на всех.
Нин Цин вспомнил двенадцатилетнего себя, стоящего на пыльной улице Дицзина после того, как ворота резиденции тогда уже Чу-вана захлопнулись перед ним навсегда. Тот же животный ужас в глазах мальчишки, вновь оставшегося одиноким в огромном враждебном городе, то же ощущение полной брошенности всем миром.
И... твердая рука Нин Чжо на его плече, не позволившая этому ужасу поглотить его окончательно в тот момент, когда он уже готовился к худшему.
«Цин-эр, слушай меня. – сказал тогда Нин Чжо голосом, в котором не было ни страха, ни сомнений. – Наш господин жив. Пока он жив – жив и наш долг. Ты понял? Держись рядом. Нас теперь двое. Выживем. Пока я дышу, с тобой ничего не случится. Запомни: своих не бросают. Никогда». И он не бросил.
Нин Чжо, его наставник, уже взрослый, двадцатичетырехлетний мужчина, не оттолкнул его, не сдал властям. Взяв за руку, он увел его из-под самого носа ищеек наследного принца. Прижал к себе, став щитом, братом и единственной опорой.
И тащил его, пацана, через восемь лет изгнания, нищеты и унизительной наемной работы, через все мытарства. Делился последним куском, прикрывал спину. Тянул сквозь годы скитаний, жизни в тени, в постоянной готовности к бою или бегству, когда их, как падаль, старались стряхнуть с подола империи.
Нин Чжо, опытный боец, мог бы найти свою дорогу, сменить имя, уехать подальше, бросить юного и беспомощного, чтобы самому выжить было легче. Но не ушел, и несмотря на то, что оставить было проще и безопаснее, он провел его через весь ад. Это был его ответ миру — доказательство, что верность и долг — не пустые слова. Потому что это было правильно. Потому что честь стоила дороже сытой жизни. И ни разу не дал понять, что Нин Цин — обуза. Эта верность, сохранившаяся не при дворе, а в подворотне, стоила дороже всех клятв. Он научил его не просто выживать, а оставаться человеком, когда весь мир говорит тебе, что ты – грязь.
Они стали изгоями. Две тени, ночь за ночью, месяц за месяцем. Нин Цин вспомнил: холодную стену заброшенного храма, под сводами которого они с Нин Чжо ночевали в первую зиму после изгнания; вспомнил, каково это — быть выброшенным на свалку, ненужным мусором, от которого отвернулись все, у кого есть хоть капля власти; как мир в одночасье стал враждебным и как ценился тогда любой знак, что не всё ещё потеряно, что не все люди — стервятники. Вспомнил, как Нин Чжо, сам полуголодный, сунул ему в руку последнюю лепешку со словами: «Живым остаться надо, щенок. Иначе всё зря».
Нин Чжо не был сентиментален. Его верность была суровой и простой. Он не бросил мальчишку не из жалости, а потому, что это противоречило всему, во что он верил. Бросить своего – значит уподобиться тем, кто предал их господина. Эта простая истина стала для Нин Цина главным законом за восемь лет скитаний.
Цепь милосердия, начатая принцем, не прервалась. Нин Чжо стал ее следующим звеном. А теперь, цепь верности привела их к долгожданному возвращению — под сень восстановленного имени и положения Чу-вана, в новую, предоставленную императором резиденцию на тихой окраине Дицзина. Не в ту, прежнюю усадьбу, что помнила редкие, но такие ценные часы, проведенные рядом с Нин Цяо, старшим братом принца, казнённым по навету клана Чан, его далёкий смех. Не в ту, что навсегда осталась в памяти преддверием тюрьмы. А в другую – изящную, безупречно ухоженную и безмолвную, чьи стены не знали ни тени Нин Цяо, ни горькой пыли былых надежд. У них снова был дом.
И сейчас Нин Цин стоял над следующей жертвой жестокого мира. Вывод пришел сам собой, жгучий и неоспоримый: сестра, которую он не спас... принц, который подобрал его... брат по оружию, который не предал... И теперь — она. Еще одна брошенная умирать. *Цепочка.* Мысль пронеслась холодно и ясно. Цепь чести и долга. Он – её звено. Разорвать её сейчас, пройти мимо, как проходили мимо него и его сестры когда-то... это значило не просто плюнуть в лицо и Нин И, давшему ему шанс, и Нин Чжо, пронёсшему верность через годы грязи. Это было бы предательством самого себя. Того мальчишки, который выжил.
Картины прошлого, наслоившись на жалкий образ в канаве, пронеслись в сознании за несколько мгновений, как внезапная летняя гроза, и так же быстро рассеялись, оставив после себя не боль, а странную, оглушительную тишину. Он отшатнулся от них внутренне, как от внезапного прикосновения к раскаленному металлу. Им не было места здесь и сейчас в голове гвардейца вана, у которого был устав и приказ.
Сантименты были роскошью, которую он не мог себе позволить тогда, и не может сейчас. Выживали действием.
Он резко выпрямился, отряхнул ладони о бедро. Его взгляд, секунду назад смягченный воспоминанием, снова стал ясным и жестким, а черты лица застыли в привычной маске профессионального безразличия и холодной собранности. Теперь он смотрел на умирающую девчонку не как на призрак своего прошлого, а как на проблему, от которой уже невозможно было отвернуться. *«Глупость. Сплошная глупость.»*
Но ноги его не двигались с места. Он снова посмотрел на неё. Не на проблему. На лицо. На хрупкую ключицу, выпирающую из ворота грязной рубахи. *Никто не придёт за ней. Никто не спросит.* Так же, как никто не пришёл бы за ним.
«Черт возьми», — тихо выругался он себе под нос. Правила столкнулись с чем-то более глубинным, воспитанным всей его жизнью – кодексом воина, не бросающего беззащитного. И проиграли. *«Не могу. Не могу пройти мимо.»* Решение было принято.
— Твое счастье, что я сегодня в хорошем настроении, — пробормотал он, обращаясь уже к бесчувственной девчонке.
Но причина, которую он сам себе озвучил, была куда прагматичнее той, что родилась в глубине души. Его ум, закаленный годами выживания, тут же, почти инстинктивно, начал искать логичное обоснование поступку, пытаясь скрыть эмоции под привычной броней расчёта. Мысль оформилась мгновенно, найдя точку опоры в сухой служебной необходимости.
*«Ладно... Допустим... »* Всего два месяца, как принц вернулся. Два месяца, как у них снова есть крыша над головой, которую не нужно охранять с мечом наготове каждую ночь. _«Поместье Чу-вана...»_ Новое, полупустое, настороженно-тихое, пронизанное шпионами императора и клана Чан, которых они до сих пор вычищают, выкуривая из щелей.
Людей подбирают тщательно. Управляющий ворчит о нехватке слуг в прачечной, на кухне и в саду. Руки не доходят до всех углов, а новых брать страшно, вдруг шпион. Верные люди нужны как воздух.
Его взгляд скользнул по умирающей девчонке. *«А эта? Эта… явно не шпион. Эта... никто. Простая крестьянка, выброшенная своим же хозяином. Если ее выходить... будет обязана Чу-вану жизнью. Верность такой самая прочная. Еще одна пара рук в услужение, ни к чему не привязанная, кроме благодарности своему спасителю. Предать не сможет, ибо некому и незачем.
Не выживет... что ж, значит, такова ее судьба. Проблемы не составит. Прикопают по тихому. Никаких следов, никаких вопросов. Но попытка не пытка, хоть совесть будет чиста.
А Ли Ян, старшая служанка, умна, сумеет обтесать. Девчонка молодая, выносливая – раз до сих пор жива, научится, будет полезна.»*
*Рациональный довод. Для доклада.* Расчет, а не милосердие. Только расчет. Он знал, что это лишь часть правды. Большая часть. Но не вся.
А теперь главный вопрос: что делать? Нин Цин быстро оценил ситуацию. Тащить с собой в Дицзин, в поместье? Но без спроса привезти неизвестную, явно избитую, больную девку в дом – смерти подобно по глупости. Риск занести заразу, привлечь лишние вопросы, да и просто вид полумертвой нищенки у ворот княжеской резиденции... Нет. Так нельзя. Самоуправство. В уставе черным по белому указано: за самовольные действия, ставящие под угрозу безопасность господина – одна кара. За такое Нин Чэн не просто голову оторвёт – шкуру спустит и сошлет обратно в трущобы, чтобы помнил, что значит подводить вана. А чжуцзы… Чжуцзы сейчас как на иголках. Шпионы императора и клана Чан только и ждут любого промаха. Один неверный шаг – и всё рухнет. Нет, только доклад. Действовать по своей прихоти — не его устав. Пусть Нин Чэн решает – оставить умирать или рискнуть.
Но пока нужно оказать хоть минимальную помощь, чтоб дотянула до его возвращения. Он опустился на одно колено, вонь ударила в нос, но он лишь сморщился. Действовал быстро, решительно: проверил пульс на тонкой, как прутик, шее – слабый, частый, как птичье сердцебиение. Прикоснулся ладонью ко лбу – обжигающий жар. Дыхание – поверхностное, хрипящее.
– *Эй…* – тихо позвал он. Ответа не последовало. Осторожно, стараясь не задеть спину, он перевернул её на менее поврежденный бок. Ее тело, легкое и безвольное, отозвалось коротким стоном. Лицо было бледным, в грязи и следах высохших слез, губы потрескались, веки припухли.
Первым делом – вода. Он снял с пояса свою крепкую походную флягу из тыквы-горлянки обернутую в лен. Вода внутри была чистой, прохладной.
Нин Цин осторожно приподнял голову девчонки, коснулся краем фляги ее пересохших, потрескавшихся губ. Его пальцы, грубые от оружия, были удивительно аккуратны:
– Пей. – его голос был ровным, инструктивным.
Она не открыла глаз, но сделала несколько жадных, слабых глотков. Подавилась, закашлялась. Он убрал флягу.
– Тихо... Тихо... Не захлебнись. – его голос был низким, успокаивающим, каким он разговаривал с испуганным конем.
Он дал ей сделать еще несколько глотков и отнял флягу. Пока хватит.
Вода, казалось, ненадолго вернула ее к реальности. Взгляд, огромный и темный, на несколько секунд застыл на нем, полный немого вопроса и бесконечной усталости. Он видел, как в ее глазах мелькает отблеск сознания — недоумение, оценка, что-то еще, слишком быстрое, чтобы разглядеть. Потом веки снова, медленно, сомкнулись.
Воды она выпила немного, но это что-то. Следующий шаг. *«Что делать? Оставить прямо здесь? Рискованно. Мало ли, кто ещё может на нее наткнуться.»* Нужно спрятать до вердикта начальства. Нин Цин огляделся.
Решение созрело быстро. Метрах в трёхстах от дороги, за полосой кустарника на пригорке виднелся полуразрушенный сарай – вероятно, когда-то принадлежавший покинутому хутору. Надежное временное укрытие. _«Туда.»_
Гвардеец вернулся к коню, быстрым движением снял притороченный к седлу, туго свернутый плащ из плотной, пропитанной воском ткани – неразлучный спутник любого дорожного поручения, на случай внезапного ливня или ночёвки в голом поле. Теперь он послужит другому.
Вернулся к канаве. Ловкими, быстрыми движениями, лишний раз не задевая спину, завернул в плащ её горячечное тело, оставив лицо открытым. Осторожно, стараясь не причинять напрасной боли, Нин Цин поднял девочку под плечи и колени. Она весила пугающе мало. Боль снова заставила ее застонать.
– Потерпи, – бросил он коротко, не глядя на нее. Не приказ, не утешение. Просто констатация необходимости.
Выбравшись на дорогу он бережно уложил ее на седло Шаньфэна, поддерживая одной рукой. Конь настороженно фыркнул, чуя запах болезни, но повиновался твердой руке хозяина. Дорога до сарая заняла несколько минут.
Нин Цин занёс свою ношу внутрь. Там царило запустение: было грязно, пахло пылью, прелым сеном и мышами, но в дальнем от входа углу, под остатками крыши, была защита от солнца, ветра и чужих глаз. Пол земляной, но сухой. Он аккуратно опустил ее вниз.
Натаскал соломы из другой части сарая. Прелая, но лучше чем ничего. Сделал подобие лежанки и переложил девчонку на нее, на живот. Та застонала, но не открыла глаз.
Он поставил рядом флягу с водой и завернутую в чистую тряпицу свою дорожную пайку – рисовую лепешку и кусок вяленого мяса. Наклонился, убедился, что она дышит, хоть и слабо. *«Больше тут сделать ничего нельзя. Нужен врач. И срочно.»* Он взглянул на бледное, исстрадавшееся лицо. На фигурку Гуаньинь, в которую она вцепилась, казалось намертво. Он не был уверен, что она его услышит и поймет, но сказать было нужно. Для нее? Для себя? Для порядка?
– Слушай, – его голос стал жёстче, требовательнее и снова привлек её внимание. Веки дрогнули, приоткрылись. Его глаза встретились с её, мутными от горячки. – Я уезжаю. Ненадолго. Ты здесь останешься. Я тебя не брошу. Но мне нужно разрешение. Приказ нужен. Поняла?
В её взгляде мелькнуло что-то? Или просто отражение утреннего света, пробивавшегося сквозь дыры в крыше? Он не стал разбираться. Лицо его было серьезным.
— Ты должна продержаться. Не вздумай сдохнуть пока меня нет. Вода и еда здесь. – Он ткнул пальцем в флягу и тряпицу рядом. – Услышишь шаги – не шуми. Я вернусь.
Нин Цин окинул последним взглядом хрупкую фигурку в полумраке сарая. «_Жар страшный. Доживёт ли до моего возвращения?»._ Он резко развернулся, вышел, плотно прикрыв покосившуюся дверь и уверенным шагом направился к Шаньфэну, все так же верно ждавшему его у сарая. Конь встретил его тревожным фырканьем.
— Всё, спокойно, — бросил Нин Цин, хватаясь за луку.
Решение было принято. Глупое, нерациональное, опасное. Но принято. Теперь, его путь лежал не к постели, а прямиком к Нин Чэну. Он вскочил в седло, резко развернул коня. Тот почуяв настрой хозяина, рванул с места. Галопом по пустынной дороге – к поместью, к надежде на спасение, висевшей на тонкой нити прагматизма и, возможно, чего-то еще, глубоко спрятанного.
Надо было спешить. И пока он скакал, понукая Шаньфэна, в голове его, поверх стука копыт, звенела одна-единственная мысль: «Держись, черт бы тебя побрал, держись!»
Сяо Юй
Шаги приблизились к краю канавы. _«Они вернулись? За мной?»_ Но шаги были не грубые, как у помощника, а осторожные, почти бесшумные. Внезапный свет, резкий после полумрака под зарослями. Запах лошадиного пота, кожи, дорожной пыли – чистый, человеческий запах – разбавил на мгновение смрад нечистот. Сквозь мутную завесу боли и жара Сяо Юй ощутила тень, упавшую на нее. Она зажалась, ожидая удара, грубых рук. Ослабевшее сердце бешено колотилось. Но удар не последовал. Лишь дыхание совсем рядом. Мужское. Незнакомое. _«Кто?..»_
Преодолевая мертвенную слабость, веки её приподнялись. Сквозь слипающиеся ресницы мелькнули размытые пятна: стены канавы, зелень бурьяна, и... силуэт. Не яжэнь. Не помощник. Чужой. Мужчина. Молодой. Потом силы иссякли, веки сомкнулись, и из груди вырвался короткий, хриплый выдох.
Голос. Не грубый, как у Лу. Не холодно-деловой, как у Ма. В нем слышалась... озадаченность? Нет. Скорее, раздраженная констатация факта, обращённая к самому себе: "Черт возьми..." Он что-то ещё пробормотал, чего она не разобрала, но интонация была не злой. Скорее, устало-досадливой. Потом она почувствовала, как что-то холодное касается ее шеи. _«Нож?»_ Но нет, всего лишь пальцы, легкие и быстрые, проверяющие пульс. Прикосновение было неожиданно... нежным? Нет, просто осторожным. Но для нее, всякую секунду ожидающую пинка, удара, даже такое прикосновение казалось лаской. Она боялась открыть глаза. Ладонь, шершавая и твердая, легла ей на пылающий лоб. На мгновение в голове стало чуть яснее от этого прохладного касания.
Послышался голос. Тихий, спокойный, без злобы, но и без особой жалости.
– Эй...
Она не ответила. Не могла. Только дрожь пробежала по телу. «_Он говорит... Не бьет...»_ Потом – ощущение движения. Сильные руки взяв за плечо, перевернули ее на бок.
Агония в спине вспыхнула ярким пламенем. Она застонала от прикосновения, от боли, от страха. _«Еще один мучитель...»_ – мелькнуло в ее бреду.
Потом голову приподняли. Что-то влажное и твердое коснулось ее губ. И... Прохлада. На губах. Небесная прохлада. Вода? Невозможно. Она умерла, и это мираж. Но капли текли по губам, обжигающе-холодные и такие желанные. Вода! Чистая, прохладная вода!
Она попыталась жадно глотать, но горло сжал спазм и она поперхнулась, закашлялась. Кашель рвал грудь, сотрясая больную спину, усугубляя мучения.
– Тихо... Тихо... Не захлебнись. – Тот же голос прозвучал резче, но руки, поддерживающие ее голову, были не грубыми.
Вода была как нектар. Она пила, пока не отдернули флягу. _«Нет! Еще!»_ – хотела крикнуть она, но сил не было. И вместе с тем, холодная вода принесла миг пронзительной ясности.
Она попыталась сфокусировать взгляд. Силуэт стал чуть чётче: молодое лицо, склонившееся над ней. Очень молодое, мужчины лет двадцати, не старше. С четкими чертами, смуглое, как у человека много времени проводящего на солнце. _«Кто он? Посланец из мира мёртвых? Воин? Охранник? Непонятно»._
Серьезные глаза... темные, внимательные. Смотрящие на нее без насмешки, без жестокости. И не с жалостью, а с сосредоточенной оценкой, как на сложную задачу. В них читалось что-то еще, едва заметное... Мягкое, чего она не видела давно. _«Заботливый?»_ – мелькнула безумная мысль. Но здесь, в канаве, на окраине столицы? Это бред? Сознание снова поплыло, унося с собой и образ, и ясность.
Потом... тепло. Грубая ткань плаща обернула ее, укрыла от утренней прохлады и назойливых мух. Запах конского пота, пыли и чего-то... чистого, мужского, надежного? _«Он... укрыл меня?»_
Боль! Острая, рвущая боль пронзила спину, когда ее подняли. Она вскрикнула, вернее, выдавила из себя хриплый стон. Но сопротивляться не могла. Его руки были сильными и удивительно аккуратными. Он нес ее не как тюк, а как что-то хрупкое.
Запах лошади стал ближе, гуще. Громкое, тревожное фырканье прямо над ухом. Ее уложили на твердую, упругую опору – седло. Запах дорожной пыли, звяканье конской сбруи. Он повез ее. Не к дороге, а куда-то в сторону, прочь от канавы. Она видела мелькание кустов, траву под ногами коня. Потом – темный проем.
Он внёс ее внутрь. Там был полумрак, пыльно, пахло прелым сеном и крысиным помётом. Ее опустили вниз. Больно. Но... не в грязи? Сухо? Пол земляной, холодный, но крыша еще кое-где цела. Не так воняет. Потом он куда-то ушел. Вернулся с охапкой сухой травы. Переложил. Стало чуть мягче.
Потом он снова склонился над ней, его лицо было близко. Он говорил что-то. Голос... твердый. Уверенный. Но слова растворялись, плыли в лихорадочном тумане: _"останешься… не брошу..."_
Она не верила. Никому нельзя верить. Ма Дэцюань тоже говорил "хорошее место". Но в его глазах... не было лжи сейчас? Была решимость. И какая-то... усталость? _«Он уйдет... Как все...»_
Её пальцы судорожно сжали гладкое деревянное тело Гуаньинь, которую Сяо Юй не выпускала всё это время. Она чувствовала как слезы снова подступают. От боли. От бессилия. От страха снова остаться одной. _"Вернусь?"_ – слабая искра надежды вспыхнула и тут же погасла под грузом опыта. _«Все уходят. Все бросают. Обман.»_
Его лицо в полумраке сарая было собранным, без улыбки, но и без раздражения. Он повернулся и вышел. Последнее, что она увидела – его удаляющиеся сапоги. Шаги затихли. Скрип двери. Слышно было, как он вскочил на коня и ускакал прочь. Быстро удаляющийся топот копыт. Затем – тишина.
Облегчение от воды и чужого участия вновь сменилось леденящим ужасом одиночества. _«Ушел… Бросил… Как все…»_ Отчаяние, черное и тяжелое, накрыло с новой силой. _«Зачем тогда мучил… зачем давал надежду?..»_ Слезы, горячие и беспомощные, покатились по грязным щекам. Она снова была одна. Ожидающая конца.
Но странно… подложенная солома и плащ грели. А вода и еда заставили тело вспомнить, что оно хочет жить. _«Не вздумай сдохнуть…»_ Она ухватилась за его приказ, как утопающий за соломинку. Зажмурилась, стиснула зубы и попыталась просто… дышать.
Темнота снова накрывала, но теперь с ощущением сухости под боком и далекого запаха вяленого мяса, который заставлял сжиматься пустой желудок. Силы окончательно оставили ее. И снова провал в горячий мрак.
Сообщение отредактировал DeJavu: Вторник, 13 января 2026, 17:07:20
Вход
Регистрация
Правила_Сообщества
0
Последние сообщения
Понедельник, 20 октября 2025, 00:22:13
Цитата
Знали бы заранее, может мать и не продала бы) 
Переделаю. Спасибо.
Наверх
